– Разбирал кое-как, но точно не понял уже… Это по-древнему, по иудейскому… Вот, «эрэц», «пэрэц»… это «земля» и «беда», находить можно часто на Ветхом Завете, много есть… А третье слово не знай наверно, – ткнул бурым пальцем в бумажку, куда были списаны знаки. – Камень разломат, не видно, то не совсем понятливо мне…
Даже не особо удивился, услышав «земля», «беда»: бежал к жиду – получай беду! Ой, плохо! Беды, горе, смерть! Сколько можно ждать знаков? И с неба падают, и в лапах у трупов гнездятся! Ждать, пока вся треисподняя выпучится?
В один ряд с его мыслями встали вкрадчивые слова Бомелия, коий копался в свитках небесных карт:
– Говаривал я, господин, и опять гово́рю: если судьбина что-то скажет – её слушать надо! Опасно тебе тут!
На это возразил: царями не судьба, а Бог управляет: захочет – убьёт, захочет – помилует, всё в Его длани!
– Это так. Но руками людей делывается, – прибавил маг, находя и вытаскивая карту, где белые кружки летели по кругам. – Вот твоя карта! Штерны[98] гово́рят смерть московского царя на этот год, потому Семион на трон засунут. Так?
– Так, – нехотя согласился.
Бомелий облизал губы, сморщил мордочку, смежил веки и так, с закрытыми глазами, сказал, что царь, хоть и отрёкся от престола телом, но душой этого не сделал, а штерны всё видят и дальше за ним следят.
– Бежать из Московии на этот год! А потом обратно приходи! – заключил маг, что-то гортанно крикнув слуге.
Забрал у Бомелия бумагу с письменами с обломков. Увидев в дверь, что слуга начал проверять на прочность верёвки, приматывать ими немца к лежанке, готовить кляп для рта, сказал:
– Придёшь потом, потолкуем! – Взял чехол для елдана, поданный Бомелием, хотя до девок ли тут, когда плиты с неба валятся и мёртвые лешаки шиши показывают?
Проходя мимо Шлосера, наклонился над ним:
– Всё будет не худо! Держись, Ортвин! Та нога всё равно хрома была. Ты себе новую, ещё лучше сделаешь! – И поцеловал его в потный лоб, на что немец прошептал:
– Касутарь, у осетр-рин вод-ду менятт надо, чистый вассер дать… а то здохнется рыб… Моклок…
– Поменяем. Господь с тобой!
«Если бы все были как Шлосер – и жить было бы хорошо», – думал, идя куда глаза глядят, но возле Распятской церкви вдруг замер, забыв, куда шёл.
Стоял, не зная, куда двинуться. Смотреть плиту? Отсылать ящик с мертвяком? Смотреть мёртвого рынду? Допрашивать живого? Идти к владыке? Ехать к Сукину? Рвать в монастырь за Сабуровой, уехать с ней в глушь? Уйти в скит?.. Ох, Господи, не отодраться мне от Твоей загребущей ярлыги[99]!..
Присел на приступку возле церкви, где сиживал с Никиткой.
Скит?
Когда представлял себе житьё пещерника, становилось смутно, жутко, смуро, тошно. Что он будет днями делать? Молиться? А ещё? Петь в одиночестве? Летописи править? Книги читать? Мышей давить? Писем и наставлений писать не придётся – кому нужны мысли чернеца, кроме Бога? Да и Богу-то вряд ли пригодятся… Мысли летают-летают вокруг головы, а после смерти растворятся в воздусях, как и не бывало их вовсе. Куда дух уйдёт – туда и мысли за ним потянутся, как утята за уткой. А так – сиди в затворе дни-деньские с клопами да площицами – это после стольких-то лет среди людей, в мяле и пяле побывавши и судьбы народов решавши? Выдюжит ли разум? Смирится ли плоть?
Во всём я виновен – в одном не грешен: наказывая, не разбирал, князь ли, холоп, купец ли, воевода – все равны, все слуги мои, коими Бог поставил меня управлять. Все мы от матери голыми на свет явились и во Христе крестились, никто от Святого Духа не пришёл, токмо Христос!
На этом месте замер. Да, и он, Иван, человек, от матери рождённый! И отцом его был не Дух и не святой рогоносец Иосиф, а человек – батюшка Василий, царь. А батюшка мог и не быть царём! Мог бы быть плотником Лупатом или кем-нибудь иным – Шлосером, поваром Силантием, Прошкой! Пастор в Воробьёве называл это «гнаде дер гебурт», «милость рождения», ибо неизвестно, почему Бог одного царём или князем в свет выпускает, а другого – рабом, нищебродом или жалким пахарем. И этот узел не развязать, не разрубить, только распутывать надо: плевела с пшеном не смешивать и царёво от человечьего отщеплять.
Не замечая холода, сидя возле церкви рядом со спящей нищенкой и наблюдая, как три мужика возле ворот пытаются вытащить тачку с мешками, севшую колесом в яму под снегом, тёр лоб, помогая мыслям вылезать из небытия, карабкаться наружу, обретать смысл и вес.
«Почему все меня боятся? – спрашивал себя, оглядывая свои худые руки и ощупывая слабые, шишкастые в коленях ноги. – Что, я сильнее их? Побить могу на кулачках? Чего тут бояться?»
И понимал – давно понял, – что люди не его, а своих голов боятся, ибо главный страх у них внутри сидит, с молоком матери всосан: этот – князь, ему подчиняться надо, тот – боярин, его почитать нужно, тут – царь, перед ним дрожать и ниц бухаться, а этот – пентюх и червь, его можно тиранить и терзать без опаски. Издавна это идёт, с навуходоносоровых времён…
Из домика Бомелия раздался рваный задушенный крик, ещё и ещё…
Это Шлосер! Началось! Кляп выплюнул!
