Заседание ревтрибунала проводились, как правило, в той же местности, где орудовали бандиты, и где население их знало в лицо, видело, что они творили. Поэтому на заседания трибунала приходили все поголовно: и стар, и млад. Так и в тот раз, когда судили командира артиллерийского участка, собралось тысяч пять народу. Приговор, объявленный председателем сессии В. П. Потемкиным, был встречен с одобрением, и тут же приведен в исполнение.
Расходясь, люди говорили:-"Вот она – советская власть! Она наказывает преступников, невзирая на то, что свои. Это не чета Врангелю, Деникину и Махно. Это действительно народная власть".
Однажды в трибунале рассматривалось дело о спекуляции. Гравер Энгельгарт и парикмахер Каплан изготовили печати, и под «маркой» штаба 13-ой армии отправляли вагоны с хлебом для перепродажи. Трудности с хлебом в 1920 г. были большие, и эти спекулянты наживались неимоверно. По решению выездной сессии ревтрибунала оба спекулянта были расстреляны здесь же в присутствии множества жителей Запорожья.
Как-то в ревтрибунал попал молодой красный командир. Это был молодой парень из Питера. Отец его был питерским рабочим, революционером. Сам же парень окончил командирские курсы и был направлен на Южный фронт. В одном из боев он получил ранение в пятку и самовольно оставил часть, отправившись в лазарет.
За нарушение дисциплины, как командир самовольно оставивший часть, он подлежал расстрелу. Но, учитывая пролетарское происхождение (так было сформулировано в решении трибунала) и чистосердечное признание вины, он был направлен в ту же часть, чтобы искупить вину в бою.
Мы объездили все участки врангелевского фронта, очищая наши тылы от предателей, бандитов и спекулянтов, что способствовало разгрому Врангеля Красной Армией.
Когда нас вернули с Врангелевского фронта на курсы, там была уже почти вся комсомольская организация Запорожья. Оказывается, она была эвакуирована в период наступления Врангеля. Курсы размещались в Доме призрения, кажется, по Екатеринославской улице. Теперь наша учеба протекала довольно спокойно. В дальнейшем предполагалось влить курсы в партийную школу для подготовки партработников.
В связи с этим начальник курсов Иванов предложил мне перейти на учебу в эту партийную школу. Я не возражал и готов был пойти на это, но помешало одно обстоятельство.
Как я упоминал, за время пребывания на Врангелевском фронте наши курсы пополнились комсомольцами из гражданских организаций. Фронтовиков на курсах было мало: часть была убита или ранена в боях, другие – откомандированы командованием. Поэтому к курсантам-фронтовикам, оставшимся на курсах, проявлялось особое отношение. К нам, как к участникам боев, относились с завистью, и каждый комсомолец искал дружбы с нами.
В действительности, никто из нас не мнил себя героем и не думал, что совершил что-то особенное. Мы просто делали все, что в наших силах, выполняя свой революционный долг не за страх, а за совесть. Теперь предстояло наверстать упущенное, и я был полностью поглощен учебой.
Однажды, после лекции ко мне на скамью подсела комсомолка Слонимская. Очень активная, веселая, инициатор всех общественных начинаний на курсах. Слонимская была умницей, хороша собой, отлично училась. На курсы пришла из наркомата рабоче-крестьянской инспекции Украины. Подсев ко мне, она сказала, что не может разобраться в ряде вопросов, и просила ее проконсультировать. Понятно, я счел себя обязанным помочь товарищу и пообещал сделать все, что в моих силах.
Однако, с каждой консультацией неясных вопросов становилось все больше. Они возникали днем во время лекций, на перерывах и, особенно, вечерами во время индивидуальной проработки материала. Наши отношения стали перерастать в дружеские. Возражать против этого я, естественно, не мог, ведь Слонимская, как человек, была весьма интересна и содержательна.
В наших беседах, в совместных прогулках, она часто высказывала сожаление, что не успела проявить себя в гражданской войне, и говорила, что готова пожертвовать жизнью для победы революции. Я верил в ее честность, искренность и понимал, что так оно и было. Но как-то, во время одной из таких бесед, Слонимская мне заявила, что влюблена, жить без меня не может и предлагает начать совместную жизнь.
Что было делать? С одной стороны это была, бесспорно, замечательная девушка: – честная, красивая, чистоплотная, прекрасный товарищ. Она мне очень нравилась. Но ведь мне было всего 20 лет! Впереди было строительство коммунизма.
Никто из нас тогда не считал себя вправе думать о личной жизни до тех пор, пока не построим коммунизм, который, как мы были уверены, будет создан в течение небольшого отрезка времени, и не только у нас – во всем мире!
Вообще, тогда каждый коммунар мыслил только масштабами мировой революции, и, когда заканчивался очередной митинг, собрание или доклад, то после этого обязательно провозглашался лозунг: – "Да здравствует мировая революция!".
