Партийно-воспитательная работа на Станкострое отличалась отсутствием заседательской суетни. За время строительства в течение двух лет было выпущено около 700 листовок, прославлявших ударников труда и критиковавших имевшиеся недостатки. Размер листовки был 10×15 см. Они были очень кратки, продуманы и содержательны. Руководил этой работой партком и его секретарь И. А. Сукенник, которые в большой степени способствовали успешному строительству и воспитанию людей.
Не могу не сказать хотя бы два слова о наших замечательных бригадирах: Вазеяне (штукатур), Михайленко (каменщик), Смирнов (плотник). Каждый из них по своему опыту мог самостоятельно руководить строительством участка, и, я убежден, не допустил бы при этом никакой ошибки. Ну, а что касается сроков и качества выполнения работ, честности и порядочности в расчетах с рабочими, то в этом не могло быть никаких сомнений.
В то время мне не пришлось лично встречаться с наркомом тяжелой промышленности С. Орджоникидзе, но в период работы на Станкострое довелось обращаться к нему по отдельным вопросам или слышать от товарищей отзывы о нем, как о руководителе Наркомтяжпрома. О двух таких случаях мне хочется рассказать, поскольку они характеризуют стиль работы крупных руководителей промышленности того времени.
В 1930–32 г.г. Индустрой вел строительство Харьковского турбинного завода, проект которого был разработан из металлоконструкций. В то время в Индустрое работал талантливый инженер Воробейчик. Учитывая, что металла в стране мало, он предложил перепроектировать завод на основе применения железобетона. Это предложение, да еще в разгар строительства, вызвало бурю протестов, как со стороны заказчика, так и проектировщиков, и предложение Воробейчика поддержки не нашло. Но он не успокоился, отправился в Москву на прием к С. Орджоникидзе, где наткнулся на его помощника Семушкина. Последний, видя тщедушность Воробейчика (он был мал и худ), не поверил в серьезность его предложений и к Серго не допустил.
Но Воробейчика это не остановило. Он подстерег Орджоникидзе в деловом дворе наркомата, когда тот выходил к машине, чтобы ехать на обед, и обратился к нему. Серго усадил его в машину, по дороге выслушал и назначил заседание по этому вопросу на вечер. На заседании предложение Воробейчика было рассмотрено и принято, а тем, кто мешал реализации влетело.
Другой характерный случай произошел со мной лично летом 1934 года. Меня и директора ХСЗ Лаврентьева вызвали на заседание фракции райисполкома, чтобы обязать нас уплатить по 50 тысяч рублей каждого за ремонт школы. Конечно, ремонт школы дело хорошее, но таких денег в смете строительства не было, и выделить я их не мог. Поэтому я не пошел на это заседание, а Лаврентьев, глядя на меня, не пошел тоже. Через несколько дней мы получили решение райисполкома, обязывающее нас внести по 50 тысяч рублей, но мы его снова не выполнили. Еще через неделю мы получили новое решение, в котором мне и Лаврентьеву были объявлены выговоры и снова предлагалось внести деньги. Но я снова не выполнил это решение, не выполнил его и Лаврентьев. Через неделю мы получили решение, содержащее строгие выговоры с предупреждением и то же требование.
Дальше Лаврентьев не выдержал и внес 50 тысяч рублей, я же снова не внес, так как считал недопустимым по решению местных организаций разбазаривать деньги, выделенные на промышленное строительство. Вместо этого я написал на листке из блокнота маленькую записку на имя С. Орждоникидзе следующего содержания:
"Уважаемый товарищ Серго! Из прилагаемых протоколов фракции райисполкома следует, что от меня требуют внести 50 тысяч рублей. Этих денег у меня нет, и никто для нужд райисполкома мне их не давал. Прошу оградить меня от нападок". Это письмо я отправил в Наркомтяжпром и за делами о нем забыл. Райисполком же, исчерпав все возможные санкции и получив 50 тысяч от Лаврентьева тоже успокоился.
Прошло некоторое время. Работники Индустроя, побывавшие в Наркомтяжпроме, увидев меня, спрашивают:
– "Слушай! Что ты там такого сделал, что Серго всем о тебе говорит?".
К этому времени работы на Станкострое уже шли неплохо, но мы не так были воспитаны, чтобы переоценивать свои успехи. Поэтому я долго терялся в догадках, что я не так сделал? Но работы было много, и вскоре я об этом забыл.
А через два месяца явился фельдегерь и вручил мне громадный красный конверт из Партконтроля при ЦК ВКП(б). Докладчиком на заседании был С. Орджоникидзе по моему вопросу: – о неправильном финансовом обложении промышленных предприятий. Этим решением отменялись все решения райисполкома, как нарушающие государственную финансовую дисциплину.
Потом мне рассказали, что мое письмо и протоколы райисполкома С. Орджоникидзе долго держал у себя на столе. Когда к нему заходил начальник строительства или директор завода, он показывал моё письмо и говорил: – "Вот как надо бороться за государственную дисциплину, за государственное добро!".
