— Так что, — спросил он, поглаживая свою бородку. — Могу я предложить тебе выпить?
Я ничего не ответила. Просто повернулась и направилась назад в бар, не заботясь о том, идет ли он за мной. Я увидела Хизер на танцплощадке, где она кружилась вокруг широкоплечего темнокожего хипстера в круглых очках. Я подошла и присоединилась к ним.
— Эй! — воскликнула Хизер. — Куда ты запропастилась?
— Я просто немного взбодрилась, — ответила я, все еще находясь под влиянием головокружительного чувства власти над собой, подобно той, что я испытывала, когда отправлялась на вечеринку и ничего не ела, в то время как окружавшие меня откровенно обжирались. Это было опьяняющее чувство, и я знала, что, когда оно пройдет, я захочу испытать его снова.
— Ха! — крикнула Хизер. — Я же говорила тебе! Ты теперь чувствуешь себя лучше?
Я кивнула, и мы продолжили танцевать. Я снова закрыла глаза, покачиваясь в такт музыке. Звуки барабанов и гитар пульсировали в голове, пока она не начала болеть, а мой мозг не отключился. Вот кем я теперь стала — девицей, танцующей с незнакомыми парнями и стягивающей с них джинсы в грязной аллее за баром. Женщиной, которая управляла каждой минутой своей жизни, женщиной, которая теперь станет владеть ситуацией прежде, чем ситуация овладеет ею.
Я придерживалась этого нового курса поведения весь остаток июля, а после того, как Хизер уехала, я стала ходить по барам одна. Я несколько раз побывала в кафе, расположенных в центре города, но большей частью я посещала переполненные казино в Ферндейле и Линдене, поскольку наплыв иногородних давал мне возможность сохранять анонимность. Я перестала пить что-либо, кроме воды, поскольку состояние опьянения слишком живо напоминало мне о той ночи. И каждый вечер я подцепляла нового парня, никогда не спрашивая его имени и не называя своего. Я ограничивалась парой минут разговора перед тем, как пойти танцевать с ним, а потом тащила его в кабинку туалета или на улицу, в глухую аллею. И я не позволяла им ни на секунду управлять ситуацией. Я удерживала их руки поднятыми над головой или заведенными за спину и шептала на ухо: «Не говори ни слова».
Обычно этого было достаточно, чтобы они подчинялись, но если они все равно пытались дотронуться до меня, задрать юбку, стянуть с меня трусики или повернуть спиной к себе и заставить наклониться вперед, я отталкивала их и убегала. Я мчалась к своей машине и отправлялась в другое место на поиски еще кого-нибудь. И я не страдала от недостатка мужчин, готовых играть по моим правилам. И я сомневаюсь, что по возвращении домой они горько плакали оттого, как какая-то девица использовала их. У мужчин все было проще — чем с большим количеством женщин они переспали, тем большим уважением пользовались. Мужчина, который каждую ночь занимался сексом с новой девушкой, считался жеребцом, а женщина, делавшая то же самое, считалась шлюхой. Я просто старалась вести себя в соответствии с тем, кем я стала в тот момент, когда Тайлер прижался ко мне во время танца, а я не оттолкнула его.
— Дорогая, пожалуйста, не ходи никуда сегодня вечером, — сказала мама как-то в конце сентября, на другой день после моего дня рождения. Я настояла на том, что не собираюсь отмечать его или даже признавать. Мы сидели на диване в гостиной; у меня на коленях был открыт лэптоп, а мама читала книгу. — Ты не можешь продолжать дальше так жить.
— Как жить? — спросила я, хлопая мятной жевательной резинкой без сахара, которую усиленно жевала. В последнее время мое дыхание стало зловонным, и я знала, что это связано с тем, что я очень мало ела. Просвет между бедрами вернулся, ребра просвечивали через бледную кожу, и я влезла в джинсы, которые носила, когда мне было пятнадцать. Отчасти я была зла на себя из-за того, что так легко вернулась к прежней модели поведения, которая чуть не убила меня. Но в глубине души я испытывала удовлетворение, когда желудок сводило от голода или когда от недоедания кружилась голова. Эти страдания казались такими привычными. И я чувствовала, что заслужила их.
— Так, словно Тайлер не изнасиловал тебя, — сказала мама, бросая книгу на кофейный столик, стоявший рядом с нами.
—
Я захлопнула лэптоп, собираясь отправиться наверх и уединиться в своей спальне, но прежде, чем я успела встать, мама схватила меня за руку:
— Не смей так выражаться!
— Я не выражалась. Я просто выругалась.
Мы пристально смотрели друг на друга, ожидая, кто первым отведет глаза в сторону. Когда она моргнула и отпустила мою руку, я почувствовала, что выиграла, но тут она начала плакать.
— Я даже больше не знаю, кто ты такая, — всхлипнула она. Ее руки бессильно лежали у нее на коленях, и я заметила, что обычно красивые ухоженные ногти были обкусаны. — Ты ничего не ешь. Ты почти не разговариваешь с нами. Тебя постоянно нет дома. Мы знаем, что ты страдаешь, Эмбер, но, если ты хоть на минуту остановишься и задумаешься, ты поймешь, что мы сделаем все, чтобы помочь тебе.
