— Дело в том, что для некоторых женщин это своего рода катарсис, когда они рассказывают свою историю властям. Это дает им шанс снять с себя часть вины и переложить ее на человека, который на самом деле заслуживает этого. И, что гораздо важнее, это влечет за собой составление протокола, так что если их обидчик хотя бы еще раз поступит так с другой женщиной, у той будет больше шансов быть воспринятой серьезно, а ему будет грозить реальный срок.
Я никогда не задумывалась над тем, что Тайлер мог уже проделывать что-либо подобное с другими девушками. Я не рассматривала тот момент, что он может сделать то же самое снова, в будущем, с другой девушкой. Полное осознание этого накрыло меня, и я поняла, что должна что-то предпринять. Я знала, что поход в полицию принесет больше боли мне, чем ему.
Стоял теплый сентябрьский день, с вечеринки Четвертого июля прошло почти три месяца, и мы с Мейсоном в кои-то веки работали в дневную смену, замещая парамедиков, которые свалились с острым фарингитом. Мы только что купили обед в передвижном ресторанчике, когда по рации пришло сообщение. Нас просили приехать в местный парк, где десятилетний мальчик просунул голову сквозь прутья кованого металлического ограждения и не мог вытащить ее обратно.
— Как, черт возьми, взбрело в голову ребенку проделать такое? — спросил я, когда мы выбросили остатки нашего обеда в мусорное ведро и направились к машине.
— Возможно, он хотел проверить, сможет ли голова пролезть в это отверстие, — сказал Мейсон.
— Будущий Гудини, — усмехнулся я, надеясь заставить напарника рассмеяться.
Отношения между нами были по-прежнему напряженными, хотя я прикладывал все усилия, чтобы на работе быть предельно собранным. В некоторые дни, когда голова кружилась от страха, что Эмбер все еще может напустить на меня полицию, когда сердце бешено колотилось, а на грудь, казалось, наваливался огромный валун, у меня оставался единственный способ нормально отработать день — принять половинку таблетки валиума перед тем, как выехать из дому. Я держал данное себе обещание принимать лекарство только в случае, если мучившая меня тревога становилась невыносимой и это могло сказаться на моей работе. Так что у меня еще оставалось несколько таблеток из тех, которые я вытащил из пластиковой сумочки той женщины. Но их было уже катастрофически мало, и я не представлял себе, что буду делать, когда они закончатся.
Мейсон не рассмеялся над моей тупой шуткой. Вместо этого мы молча сели в машину и направились в парк. Понадобилось не слишком много времени, чтобы извлечь ребенка из ограждения. Там уже работала пожарная бригада, которая распилила прут решетки, чтобы освободить бедолагу. Так что нам осталось лишь осмотреть мальчишку на предмет серьезных травм, которых у него не оказалось, а затем дать ему ибупрофен и положить два пакета со льдом на легкие повреждения и небольшие припухлости на шее. Его родители тоже были там и подписали документ, что отказываются ехать в отделение экстренной помощи. Так что, когда они сели в машину и направились домой, мы с Мейсоном снова взобрались в нашу карету «скорой помощи». У меня было ощущение, что понадобится по меньшей мере взрывчатка, чтобы разбить стену, возникшую между нами.
— Эй, — начал я, надеясь, что смогу достучаться до него. Вернуть наши былые отношения. — Мы можем поговорить?
— О чем? — спросил он, вставляя ключ в зажигание. Он даже не взглянул на меня.
— Не знаю. Раньше мы часто разговаривали. Мы были друзьями, обменивались шутками. А сейчас ты говоришь со мной, только если дело касается нашей работы.
— Мы напарники. И предполагается, что мы должны разговаривать о работе.
— Да ладно, Мейсон. Ты понимаешь, что я имею в виду.
Я хотел, чтобы он сказал, что все будет хорошо или что его беспокоит что-то другое, поэтому он так холодно держится со мной. Я хотел, чтобы он сказал, что не думает, будто Эмбер говорила правду.
— Я не очень понимаю, что ты хочешь, чтобы я ответил тебе.
— Расскажи мне, как идут дела у Джии и малышки. Пойдем вместе выпьем пива, как мы это делали раньше. Давай поговорим о том, какой говнюк мой отец. Все, что угодно, только не это дерьмо, когда мы говорим только о работе.
Он подождал мгновение, прежде чем ответить, а когда заговорил, на лице его было написано отвращение.
— Я не могу это сделать, парень. Слишком многое изменилось. Я могу работать с тобой, буду стараться хорошо делать свое дело, но это все.
На этот раз мне пришлось сделать паузу, прежде чем ответить. Я смотрел ему в глаза, стараясь не отводить взгляда.
— Это из-за того, что случилось на вечеринке?
Он кивнул головой.
