Он вернулся в Париж в 1940 году и не сожалеет об этом. Кроме того он повторяет своему другу, что у него нет политических взглядов, что он не хочет принимать чью-либо сторону и что его единственное мнение — вообще не иметь никаких политических взглядов.
Говоря о Петене, он снова вспоминает его «мученичество», как его поразило то, что сказал ему маршал во время их встречи один на один, и подтвердил, что уважает его как личность.
Саша ещё раз заявляет о любви к своей стране, о своей глубокой радости от осознания того, что она скоро будет освобождена, и о своём счастье приветствовать будущих освободителей «с распростёртыми объятиями».
Чтобы придать больше убедительности и силы такой «защите», он намеренно хочет присоединиться к давней традиции великих драматургов, которые со времён Корнеля всегда умели держаться в стороне от политических дел. Его миссия состоит в том, чтобы, подобно живописцу, рисовать картину окружающего его мира, ни в коем случае не желая быть в нём актёром.
Он знает, что его будут обвинять в том, что он не уехал из Франции в Англию сразу после перемирия, где он мог бы продолжить свою карьеру (он совершил там шесть триумфальных гастролей подряд) и заработать там гораздо больше денег, нежели оставаясь во Франции. Но свободная Англия не могла быть вариантом выбора, потому что он предпочёл остаться в своей оккупированной стране и тем самым выразить солидарность со своими соотечественниками. Да, Париж был единственным решением, тем более, владея двумя домами на юге, в Сен-Тропе (
Он нисколько не жалеет о принятых решениях и говорит, что если бы ему пришлось делать это снова, он бы всё повторил! Это ясно, чётко, точно и окончательно.
Он подозревает, что многие парижане скажут о нём, что он принимал немцев, а они нет! Но со свойственной ему иронией он уточняет, что человек с улицы не заинтересовал бы немцев, и они никогда не вернули бы ему ни одного заключённого, ни собственность маршала Жофра. Тогда как он вернул! То же самое и с его встречей с Герингом — кто в подобной ситуации отказался бы принять его «приглашение»?
Да, его встречи с немцами позволили ему чего-то добиться — будь-то освобождение французов, или защита искусства своей страны.
Но он хочет довести дело до конца — он никогда не просил и не пользовался какой-либо личной привилегией. Напротив, он оказывал содействие многим благотворительным начинаниям, избавил многих от нужды, потратил два года без перерыва на свою книгу «От Жанны д'Арк до Филиппа Петена», из доходов от которой передал 4 миллиона в Фонд национальной помощи. И закончил своё послание напоминанием о том, что он в одиночку добился смягчения тюремного заключения сыну Клемансо, возвращения одиннадцати заключённых и освобождения Тристана Бернара.
Затем, в постскриптуме, он добавляет, что его также обвинили в том, что он выставил бюст Муссолини в фойе театра «Мадлен», тогда как это был бюст его собственного отца!
Он заканчивает своё письмо Виллеметцу так: «Вот так пишется История!»
23 августа 1944 года. Мадам Шуазель, как и каждым утром, занималась делами в особняке. В это необычное время она пришла на работу немного позже. В то утро по улицам сновали военные грузовики, во все стороны бежали молодые FFI (
— Подождите, мсьё, я пойду поищу его секретаршу.
— Нам не нужна его секретарша. Мы хотим видеть Саша Гитри лично!