То же в изложении Фернанды Шуазель: «Я никогда не прощу их, слышите?.. После того, что я сделал для театра и тех, кто живёт им, после всех рисков, которые я взял на себя, у них хватило наглости назвать меня коллаборантом... Завистники! Подонки! [...] Это просто неудачники и безграмотные... Был там один такой с большим автоматом, с лицом провинившегося школьника — пришёл попросить у меня автограф!.. Именно так как я вам говорю!»
«Баронесса» быстро осознаёт глубокую перемену в характере Саша. У человека, так владеющего собой при всех обстоятельствах, появились довольно частые перепады настроения, он по десяти раз в день диктует своей секретарше одну и ту же фразу, которая служит «шапкой» для любой заметки: «Я был арестован 23 августа...»
Атмосфера в клинике одновременно накалённая и натянутая. Весельчак и шутник Саша кажется далёким, таким далёким! Иногда бывают благодатные моменты: «Он развлекался, играя нервного человека и человека психически неполноценного, когда медсёстры появлялись в палате. Он делал страшные глаза, жаловался на всевозможные болезни, тихонько вскрикивал, садился на кровати и корчил страшные рожи. Появлялось желание надеть на него смирительную рубашку», — говорила мадам Шуазель.
Одновременно с составлением текста для своей защиты он не прекращает делать наброски для двух работ, которые появятся в 1946 и 1947 годах[113], над которыми он работал с момента выхода книги «От Жанны д’Арк до Филиппа Петена».
Переиздание «Дебюро» ограниченным тиражом[114], которое увидит свет в декабре, пролило ему бальзам на душу.
С конца ноября у Саша вошло в привычку взять фиакр, поехать к себе домой пообедать и провести там несколько часов. Одна девушка, встреченная им в Дранси, вошла в его жизнь. Но вскоре после Рождества её настигает собственное «дело», и она будет интернирована на семь долгих месяцев. Сентиментальная история не будет иметь продолжения, к великому сожалению девушки, которая уже видела себя пятой мадам Гитри!
Конец 1944 года ознаменовался петицией, подписанной Аленом Деко, Жан-Клодом Брие и Анри Белли, друзьями Саша. Но многие и передумывают, как музыкант Адольф Боршар, который сначала подписывает петицию, а затем вымарывает своё имя и подпись карандашом-корректором!
Некоторые «гнусности» ещё больше заденут Мэтра. Самое жестокое, пожалуй, произойдёт в январе нового года. Мы помним всё, что сделал Саша, чтобы спасти Тристана Бернара, своего друга и друга своего отца. Тристан не забудет и упомянет об этом в «посвящении» своей книги, которую он подарил Саша — «
«Саша, что вызволил меня
Из немецких когтей,
Никогда я этого не забуду».
Кроме того, Тристан был одним из первых, и одним из немногих, кто встал на защиту своего спасителя перед судебным приставом Анжера. 21 сентября 1944 года он написал судье: «Если я от всей души вступаюсь за Саша Гитри, то не только ради того, чтобы отдать долг благодарности тому, кто добился моего освобождения в октябре 1943 года, не только потому, что я знал его ещё ребёнком, потому, что это сын моего большого друга Люсьена Гитри, а и потому, что это писатель, которым я восхищаюсь, который составляет часть духовного достояния Франции».
Однако 27 января 1945 года старший сын Тристана Жан-Жак, писатель по профессии, был приглашён на радиопередачу. Журналист хочет знать, не был ли его отец арестован немцами во время Оккупации:
— Да. Его арестовали в Каннах, — отвечает он.
И когда журналист спрашивает, как его освободили, Жан-Жак Бернар ответил:
— Из-за его возраста и имени.
Близкие Саша, точно знающие роль, которую он сыграл в этом освобождении, тут же звонят ему и с изумлением сообщают о словах сына Тристана. Саша ошеломлён этим заявлением. Он немедленно пишет Тристану, заканчивая письмо следующим образом: «Я не знаю, что вы лично думаете об этом, но я нахожу это худшим, чем это можно себе представить». Через час после того, как письмо было отправлено, он получает от Тристана сообщение: «Мой дорогой Саша, я получил твоё письмо. Ты прав. Я всегда готов подтвердить истину. Нежно обнимаем тебя».
10 февраля Саша получает письмо от Жан-Жака Бернара:
«Мой дорогой Саша Гитри,
Мой отец только что показал мне ваше письмо.
Термины, которые вы употребляете, кажутся мне несоразмерными сути дела, и я могу связать это только с вполне объяснимым состоянием ожесточения.
Тем не менее, мне не нужно оправдываться за интервью, которое не было ни подготовлено, ни спланировано заранее.
Но я хочу уточнить:
1). Что я никогда не думал отрицать того, что вы сделали для освобождения моего отца, и не раз у меня была возможность сказать, что, каким бы ни было мнение о вашей позиции во время Оккупации, по крайней мере в этом вопросе, вам необходимо отдать должное.