Фильм, который я только что снял, доставил мне радость, одну из самых больших, какие только были у меня в театре, поскольку это и есть театр. Я никогда раньше не имел дело с вами как актёром, вы исключительны, я бы даже сказал, уникальны. Между моментом, когда вы перестаёте быть самим собой и тем, когда вы начинаете играть, невозможно заметить перехода [...] Я ставлю вас в один ряд с самыми великими актёрами, такими как Фредерик Лёмэтр (Frédérick Lemaître), Сара Бернар, мой отец, Заккони (Zacconi), Шаляпин. Как и они, вы одиноки, добровольно. Как и они, вы обладаете драгоценной добродетелью, которая не приобретается и не передаётся — чувством театра. Способностью делиться чувствами, которых вы не испытываете. Вы не из тех актёров, вокруг которых объединяется труппа, нет, вы не из тех актёров, которые дают уроки. Тому, что в вас есть замечательного, нельзя научиться, и тем более нельзя научить![124]»
«Яд», как ни странно, остаётся несколько забытым фильмом в творчестве Гитри, тогда как должен был бы занять одно из первых мест.
Пройдёт десять лет после смерти Мэтра, прежде чем Жак Сиклиер (Jacques Siclier) воздаст должное этому фильму и упомянет о его большом народном успехе в вышедшей к этому времени книге «Антология кино» («Anthologie du cinéma», 1966), в очерке о Гитри: «Именно через него Саша Гитри выражает представление о мире, в котором дух Анри Монье, Альфонса Алле и Альфреда Жарри вытесняет дух Бульвара. Жуткий фарс и комедия нравов, «Яд» неожиданно откроет поколению войны и Сопротивления неизвестного Саша Гитри. Здесь актёр исчезает, а автор заявляет о себе. А те, кто сожалел о Саша тех счастливых довоенных лет, думали, что это конец, что он потерян для кинематографа, теперь почувствовали, что стали свидетелями возрождения».
Год заканчивается хорошо. Саша возобновляет «Безумие», ненадолго, на два месяца, затем, очень устав, соглашается, наконец, прислушаться к советам врачей и на какое-то время отказаться от сцены. А так как ему ещё и настоятельно советовали вообще больше ничего не делать, он послушался и удовольствовался только написанием сценария очередного фильма для Мишеля Симона «Жизнь порядочного человека» («La Vie d’un honnête homme») и пьесы для театра в которой он сможет играть как только ему станет получше — «Palsambleu» (ругательство, которое используется для придания особой интенсивности речи, например, «чёрт возьми». Этимология — вербальное изменение клятвы кровью Бога «Par le sang de Dieu!», чтобы избежать богохульства. Вариативно. — Прим. перев.). Но из предосторожности он оставляет за собой в этой последней пьесе образ немощного старика... на всякий случай!
***1952 год должен был ознаменоваться событием столь же важным в жизни Саша, как новая пьеса или новый фильм — он хочет открыть свой дом и показать свои коллекции публике, потому что считает, что именно публика подарила ему все эти чудеса! Этим он отмечает своё пятидесятилетие в театре.
Идея пришла к нему после того, как молодой человек, Стефан Пренс (Stéphane Prince)[125], который станет его секретарём, подготовил телевизионный репортаж о сокровищах дома 18 по авеню Элизее Реклю. Он собирается открыть особняк для парижан и всех, кто захочет приехать к нему. Выручка от посещений пойдёт в «Société des Auteurs». В издательстве «Solar» печатается книга-каталог «18, avenue Elisée Reclus», и на открытие выставки, полной сокровищ, приехал государственный секретарь по изящным искусствам (État aux Beaux-Arts — Государственный секретариат изящных искусств, существовавший в 1951-1954 при Министерстве национального образования. Министерство культуры было создано в 1959 году. — Прим. перев.).
Разве он не говорил мадам Шуазель:
— Это невозможно, мадам Шуазель... мне кажется, я грежу! Подумать только, что мне удалось собрать всё это вокруг себя... Невероятно!... Это не деньги... Эти «вещи» не продаются... Эти «вещи» покупаются... Это достояние сердца! Это невероятно!.. Это невероятно!..
