Но не в этот раз! Я менталист и уж на Эльфи-то с Аделькой точно могу воздействовать. А память от полёта. Это… Это как в детстве, когда летаешь во сне и сладко замирает в груди и тело отзывается на желание полёта — запоминается на всю жизнь. А у нас всё это наяву будет… И когда их оме уйдёт (проклятый демон грызёт моё тело, но лет пятнадцать у меня есть. И воспринимаю я это как-то отстранённо, спокойно. Почему, интересно? Вторая жизнь? Вполне возможно), полёт через радугу — что может быть лучше для воспоминаний, тёплых воспоминаний и рассказов детям.
Так вот, о радуге. Если подойти к шумному фонтану — там в брызгах висит множество маленьких радуг. В них можно погрузить руки. Радуги затанцуют на ладонях. Почему же нельзя коснуться большой радуги?
Мы летели к ней и нам помогал попутный ветер.
Когда мы подлетали к радуге, нам показалось, что с неба рухнул на лес разноцветный водопад — прозрачный и бесшумный. Потом всё вокруг: вся земля, и облака, и мы сами — сделалось лиловым, синим, голубым, и рядом с нами засверкали огоньки — тоже голубые и синие. Они вспыхивали, как стеклянная пыль, и чуть заметно покалывали кожу. Конечно, рисовать в головах подопытных картинки и ощущения — это здорово. А уж практика для менталиста какая! Продолжаем воздействие.
Потом всё сделалось ласковее, теплее, и на нас накатила зелёная волна. В ней тоже трепетали огоньки — ярко-зелёные. Словно дрожали под ветром и солнцем листики крошечных деревьев, омытые дождём.
А затем листики превратились в солнышки. Эти солнышки горели везде: на краях рук и одежды и просто в воздухе. Эльфи сидел за мной и смеялся. Его коричневый кожаный плащ превратился в светло-зелёный, а в прядях волос, торчавших из-под затянутого кулиской капюшона, были перемешаны огненные точки.
Жёлтый воздух стал гуще, набрал красноту, и нас будто жаром обдало — мы пролетели сквозь оранжевый туман. И сразу словно зазвучала музыка — таким празднично-красным стал весь белый свет. Весёлым, пересыпанным малиновыми огоньками.
Мы прошли разноцветную радугу насквозь и влетели под её светящуюся арку.
Мы купались в ласковой радуге, как в реке, а она словно взмахивала перед нами цветными крыльями. И у каждого света было своё тепло и даже свой запах. Мне казалось и я транслировал это желание, что жёлтый воздух пахнет свежими сосновыми щепками, оранжевый — мандаринами, зелёный — мокрой травой…
Я был уверен, и передавал эту уверенность находящимся рядом со мной омегам (теперь уже всем четверым), что каждой клеточкой тела, каждым незаметным волоском мы ощущали жизнь земли и воздуха — их дыхание, свет, шорохи и тепло. Я мог (и вслед за мной они тоже) плечом почувствовать мелькнувшую тень пролетевшей птицы, мог на ощупь выбрать в разнотравье нужный стебелек, знал, как пахнут разные ветры, и по стуку капель сразу определял — тёплый или холодный где-то идет дождик. Закрыв глаза, я брел по ручью, и легко мог сосчитать, сколько прохладных и тёплых струек, похожих на стеклянные шнуры, вьется у моих ног. Я умел на целую секунду удерживать в ладони солнечный зайчик, а когда он проскальзывал между пальцами и садился мне на костяшки, я кожей чувствовал его пушистое шевеление.
Я мог с закрытыми глазами узнать, какие в небе облака… Наверно, именно так выглядит та самая экстрасенсорика, никак мне не дававшаяся. А ведь менталисты могут ей овладеть. Вот такой неожиданный скачок…
… Я помахал радуге рукой и продолжил курс на юг — в горы. Притормозив, летели низко, обходя тёмные вершины старых елей. Гладили по макушкам светлые березы, заглядывали в птичьи гнезда. Звали к себе поближе разных лесных пичуг, а они почему-то пугались, глупые…
Вторая ночёвка была уже в предгорьях. Нет ещё не горы. До них ещё далеко. Но уже чувствуется, что где-то впереди каменные исполины. Лес поредел, местность стала суше. Речки и ручьи если и текли где-то, то только нам навстречу. Между деревьев стали встречаться огромные, взявшиеся мохом и сизоватым лишайником валуны — видимо и здесь было своё оледенение. Огромная горная страна не меньше земного Тянь-Шаня возникала перед нами. Ближние горы, снизу до половины покрытые лесом, а выше зелёные, переходящие в буро-сизые, теряющиеся в синеватой дали, а ещё выше белеющие многолетними ледниками вставали перед глазами. А за ними ещё белые вершины, и ещё — гораздо дальше, и ещё на самой грани возможностей зрения. Горы. И только они.
Встали на ночь в хвойном, прогретом солнцем лесу, напоённом запахами смолы, луговых трав, горячего воздуха. Гранитный валун, в два раза выше шатра с пятнами серо-жёлтых лишайников любезно согласился с тем, что задняя стенка шатра будет пристроена к нему. Камень нагрелся за день и сейчас постепенно отдавал накопленное тепло. Шагах в двадцати неумолчно, шипя и пенясь водоворотами, с глухим стуком волоча по дну некрупные камни, тёк ручей. Вода есть, костерок, по мановению щелчка пальцев Юта вспыхнувший от шарика пирокинеза, тоже — что ещё нужно для отдыха.