— О-ом-ме… — глаза альфы с трудом сфокусировались на мне, тяжело соображая, потом он жалобно выдавил, отпуская меня, — не надо… лесоповал не надо…
— Сам не хочу, — буркнул я.
Урод, блин, весь кураж сбил. Ну, ничего сейчас догонимся…
Стеклянная бутыль аквавиты, на глаз литров на пять, приветливо блеснула в стеклянном шкафчике с медикаментами открытого телекинезом (я срезал ригель замка) кабинета. Там же стояла и бутыль дистиллированной воды (я понюхал и пальцем попробовал). О! Класс!
В графине, нашедшемся в баре, развели водку. Народ собравшийся за столом опасливо косился на плещущуюся в нём прозрачную жидкость. О-хо-хо, ещё и водку их пить учить…
Дальнейшее слилось в какой-то калейдоскоп событий. Роландан вслед за Гречелом полез танцевать стриптиз и тоже смог раздеться догола, а затем они оба, в чём мать родила, сидели в обнимку и на спор закидывали свои вещи на люстру, висевшую над нами. Победила, как водится, дружба — сандалеты обоих, повиснув за длинных кожаных завязках и покачиваясь, низко висели над сценой и столами. Я тоже что-то орал, спел по пьяной лавочке гимн Советского Союза, текст 1943 года, это там, где про Сталина, сначала заставив всех слушать стоя (немцы же, блин! Я их, сук! Погодите, ещё до 9 мая доживём!), а потом, вошедши в раж, выстроил нетвёрдо стоящую на ногах публику перед собой наподобие хора и, дирижируя руками и поддавливая гипнозом, заставил петь самих — на русском! Получилось раза с четвёртого. Вивиан, блаженно улыбаясь и чувствуя умиротворение от отпустившего, наконец, многолетнего возбуждения, широко раскрытыми глазами следил за шебутным оме.
Намахнув полтишок и закусив мясной нарезкой окорока, я сел рядом с ним, долго глядел на омегу и, уставившись в его ласковые голубые глазищи, вдруг выдал, со злостью выплёвывая слова:
Протянул руку, схватил омегу за затылок, до боли вцепившись в короткие светлые волосы. А в его и моей голове гармонь наяривает Камаринского…
Подтянул к себе покорно шедшего на всё омегу, задрал его лицо вверх и продолжил в широко раскрытые голубые глаза:
Я сжал лицо Вивиана в ладонях. Сильнее. Ну, что ж… Оме хочет ударить? — пришло ко мне по эмпатии. Пусть бьёт… Вивиан согласно прикрыл глаза.
Да что ж ты какой? На всё готовый-то? А если я тебя убивать буду? Ох-х… Человек ты мой, человек. Ты ж меня в первый раз видишь! В бедную, несчастную голову Вивиана ворвался весь тот пласт эмоций одинокого срывающегося в «ночь» человека, устроившего свой дикий загул и сейчас ищущего и просящего о чём-то. Уставшего от этой жизни… Будто пытающегося сказать, что мир слишком жесток, что надо смириться с этим, потому что нет смысла бороться с судьбой. Он как будто просит прощения за то, что так долго не мог найти для себя покоя. А, наверное, и не найдёт. Никогда…
Омега вдруг протянул ручку к лицу оме со страшными глазами (очки где-то разбились, пока мы с Юргеном «обжимались» в коридоре) и нежно, невесомо погладил его по щеке.
Тот выпустил его волосы, ухватил ручку Вивиана и, не отрывая взгляда нечеловеческих глаз от лица проститута, поцеловал в ладошку и снова прижал её к своей щеке.
— Прости, Виви, оме должен быть сильным… Иначе он умрёт…
Раздражение ушло, оставив после себя пустоту. И тут только выпить. Выпить ещё надо.
— Юрка! Юрка, блядь такая! Ты где!
Юрген поднял от стола голову, лежавшую на руках:
— О… о… м-м…
— Давай выпьем, родной!
ВСЕХ ЛЮБЛЮ НА СВЕТЕ Я!
Перед альфой оказалась ликёрная рюмочка до краёв налитая разведённой аквавитой — wodka, как обозвал подозрительный раствор маркиз.
— Родя! Родя! Родион Раскольников! Вставайте и отвечайте — за что вы убили старушку! — понёс какую-то ерунду оме, расталкивая задремавшего на диванчике с ладонями под щекой управляющего.
Наконец, Руди был поднят, чепчик его свесился на ухо, глаза были закрыты. Вдруг он подскочил на месте, лицо, дотоле бледное, порозовело — в белую нежную кожу задницы, преодолевая повысившийся от алкоголя порог боли, кольнуло словно шилом, а уши, проколотые колечками, растёрло гигантскими грубыми ладонями:
— А! Что?
— Пей давай! — распорядился маркиз, — у нас ещё шашлык не жарен…
— Шаш… что? Ик! — сфокусировал глаза Юрген, так и не выпивший свою рюмку.
— Мясо на шампурах. На углях жарят…