Распорядители рассаживали альф и омег семействами согласно неведомой мне табели о рангах, завязанной, скорее всего, на знатность и богатство.
Попытались посадить меня в непосредственной близости от Вольфрама, для которого место было подготовлено во главе стола — как же единственный Его Светлость в Лирнессе, да ещё и искусник!
Но потеребив за руку главного распорядителя и внушив ему, что так будет правильно, я вытребовал себе сразу три места, где-то в середине стола, и сел, примостив справа от себя оме Лисбета, а слева Эльфи. Огляделся. Вокруг сияние белоснежной накрахмаленной до жестяного скрежета скатерти и таких же дубовых салфеток, заправленных в серебряные кольца, возле каждого прибора на светло-бежевых наперòнах — батарея фужеров для разных напитков, шеренга вилок, вилочек, ложек и ложечек с обоих сторòн от подогретого подтарельника. Все расселись, Вольфрам кивнул и прислужники из-за спин гостей начали споро подавать блюда и закуски, омеги, сидевшие напротив нас и наискосок в обе сторòны, начали манерничать, выбирая те или иные блюда, стоявшие на подкатываемых тележках, блестевших спицами тонких колёс. Я нагнулся к Лисбету и шёпотом продекламировал:
В дверь диетической столовой
Вошёл дракон семиголовый,
Он хором «здравствуйте» сказал
И, улыбаясь, заказал:
— Для этой головы, пожалуйста, халвы.
И действительно, на той сторòне стола, оме-шатен, с замысловатой причёской длинных волос, оттопыривая пальчик с длиннющим маникюром, и только, что, не перемежая слова бессмертным «иу!», попросил сладкого — это в начале обеда-то! И его сотрапезник, по-видимому, оба супруги одного мужа, такой же оме, с такой же причёской, только с тёмно-русыми волосами — они даже накрашены были одинаково, тоже попросил сладкого.
— Для этой пасти — прочие сласти, — пробормотал я с каменным лицом.
Лисбет, увидев сидящих напротив, кашлянул, сдерживая смех и умоляюще посмотрел на меня — дескать, перестаньте, оме.
Оме, сидевший наискосок от нас и через альфу от омег-тэпэшек, обернувшись к прислужнику, спрашивал кашу.
— Для этой головки — перловки, — продолжил я комментировать происходящее.
Слева от Эльфи, на нашей сторòне стола, как нарочно, поинтересовались рыбой и я не замедлил:
— Для этой глотки — селёдки.
Кто-то справа от Лисбета, а там сидели двое полноватых омег, выяснял у прислужника, когда подадут выпечку. Оп-па! В тему:
— Для этой башки — пирожки. Для этой рожи — то же. Для этого личика — два сдобных куличика.
Лисбет, не в силах терпеть, покраснел, схватил салфетку, зажал рот и тяжело дыша от сдерживаемого смеха, полными слёз глазами смотрел в стол. Стоило ему поднять взгляд на незадачливых соседей, как его снова накрывало неудержимым смехом.
Краснея и сотрясаясь от едва сдерживаемого хохота, омега попытался выпить холодной воды. Безуспешно. Руки Лисбета тряслись и ходили ходуном. Теперь все скажут, что я жестоко обидел своего спутника — Лисбета. Со сторòны его смех и правда кажется сильнейшим горем, а ещё и слёзы!
Любопытный Эльфи, заглядывая через меня, пробовал выяснить, что происходит с Лисбетом. Наклонившись к своему Личному Слуге я воспроизвёл кстати вспомнившийся детский стишок, незаметно указывая ему на соседей.
Эльфи не понял:
— И над чем тут можно смеяться, оме? Ну, просят они чего хотят? Так, бал же?
Короче, чувство юмора у Эльфи… наверное, отсутствует, можно так сказать.
— Эльфичка, проехали мы с тобой, — завершил я размышления омеги над моим рассказом.
— Куда проехали?
— Мимо этой темы для разговора проехали, Эльфи, — наставительно произнёс я, — ты что будешь? Курочку или отбивную?
— И того и другого, оме…
— И, если можно, без хлеба, — закончил я фразу.
Ну, вот как тут не смеяться?!
Вивиан лежал на спине и тупо смотрел в потолок, пока толстый член, на диво невысокого толстого лысого альфы — торговца шерстью, отчего-то полюбившего бывать именно у него, Вивиана, вколачивался между развёрстых задранных стройных ножек. Наконец, альфа громко запыхтел, изливаясь в горячие внутренности омеги и выпуская воздух сквозь сжатые зубы, с его лба срывались крупные капли пота и капали на шею Вивиану, медленно стекая на смятую простныню. Омега развёл ноги шире, схватил толстяка за рыхлый зад, заставляя его погрузиться в себя ещё глубже и выплеснуть последние сладкие капли. Лысый дёргается в оргазме в последний раз, прикрыв глаза и тихо скуля. Наваливается, придавив мягким пузом, и слюняво целует в шею. Вивиан выдыхает и, уворачиваясь, безуспешно пробует выбраться из-под торговца. Ещё тёплая сперма пачкает бёдра и ягодицы.
— На сегодня хватит. Ты устал, милый, — безразлично говорит Вивиан, шаря тонкими пальчиками по прикроватной тумбочке и разыскивая палочки хуки — к ней его пристрастил Красный Руди.
— Ох-х… какой же ты… сладкий…, - толстяк отваливается в сторòну и долго отпыхивается. Налитое дурной кровью свекольно-красное лицо становится просто красным.