Эльфи зацепился языком с Лизелотом, Сиджи и Ют тоже сидели рядом и слушали болтовню двух взрослых омег. Веник, под шумок задремал.
— Сиджи, Ют — отнесите Веника спать, Эльфи, прибери тут, а мы сейчас в лечебницу к Вивиану сходим…
Отощавший омега без движения лежал на вытертых досках нар. Руки сложены на животе, как у покойника. Широкая рубашка до середины бедра прикрывает торчащие тазовые кости. Больше на нём никакой одежды нет — тут так принято для тяжёлых больных — легче подмывать. Грудь едва шевелится от слабого дыхания. Лицо осунулось, вострый носик торчит вверх, как у кулика.
— Вот, оме… — буркнул санитар, немилосердно гремя железными ключами и отпирая решётчатую дверь.
— И давно он такой?
— Да уж, почитай, пятый день пошёл, оме. Так, пока в сознании, водички или компотику попьёт и опять обеспамятеет. Мы уж и домовину приготовили. Со дня на день ждём…
— Пауки… пауки, пауки, пауки, — зачастил, затрясся в комнате напротив голый больной с цепью на шее.
— Тихо там! — прикрикнул санитар и тот сел на нары, звякнув цепью, подтянул тощие колени к носу и забормотал что-то неразборчиво.
— У вас есть, где его посмотреть? — обратился я к санитару.
— Да есть, оме, как не быть. Смотровая у нас… и кушеточка там, и светло, и чисто…
— Давайте его туда…
— Надо бы, оме, чтобы целитель велел…
— Так вот он — рядом стоит!
— Да-да, любезный, перенесите его в смотровую, — подключился Лисбет.
Принесли носилки. Крепкие мужики-санитары за руки и ноги переложили ещё живой скелет Вивиана на них и вперёд ногами понесли в смотровую.
Там, Лисбет ещё раз пощупал слабый нитевидный пульс (давление бы померить, да где там!). Задрав рубашку до шеи, пропальпировал брюшную полость и простукал грудь лежащего без движения Вивиана.
Тот в процессе манипуляций вздохнул глубже, шевельнул головой и открыл глаза.
— О… м-м-е., - послышалось из обмётанных потрескавшихся губ.
Ну-ну, хороший мой, ну-ну, узнал, я вижу, что узнал. Я тут, я пришёл… Ты нашёл меня… положив руку на косточки лба транслирую спокойствие и умиротворение несчастному омеге.
Поддёргиваю к кушетке телекинезом стул, сажусь рядом. Лисбет сидит у стола напротив нас.
Вижу пересохшие губы Вивиана, кричу в дверь:
— Попить принесите!
Там засуетились:
— Сейчас, оме, сейчас…
Тот же санитар вносит кружку-поилку с носиком.
Приподняв голову Вивиана, пою его понемногу — вот, вот так, молодец. Давай ещё…
Из под тёмных закрытых век на щёку омеги выкатилась пара слезинок. Оме… Он пришёл…
— Виви, детка… — шепчу я, сознательно наталкивая его на воспоминания о том недалёком времени — пары декад ещё даже не прошло! Когда он, весь такой сияюще-сексуальный зажигал в клубе Леандера и в борделе Юргена, — сесть сможешь?
Движение — это жизнь! Да и мне будет удобнее. Был у меня уже подобный пациент — в своё время в замке, Шиарре тоже решил расстаться со своими рассудком, а заодно и с жизнью. Я тогда еле успел перехватить его тушку в полутора метрах от каменных плит двора — стервец сиганул с балкона вниз головой. Ох, Шиарре, Шиарре… Нежная ароматная кожа, роскошные золотистые волосы… Утончённое, хищно-прекрасное лицо… И стервозный характер! Да… Иных уж нет, а те далече… Где ты, уродище?
«Ненавижу…» — пришло откуда-то изнутри. Что это?
Оставив в покое лежащего Вивиана, мгновенно нырнул в себя, внутрь… Золотистый шарик личности Ульки, звёздное небо, полированный каменный пол и глаз Безымянного…
И колонны… Обломки колонн моих омег… Чёрно-золотая, со сколом наискосок, колонна, вернее её остаток — всё, что мне осталось от Шиарре.
Подплываю к ней, рядом Улька…
— «Что случилось, господин мой Макс? Вы так давно у нас не были…»
— «Так… почудилось, наверное… Как вы тут?»
— «О! Господин мой Макс… Вы… ваша жизнь! Я бы умер… давно уже… Я… я… так боюсь за вас… И даже Безымянный… он… ему интересно»
— «Да? Мне тоже… интересно…»
Ф-фу-ух!
— «Господин мой Макс, — Улька подплыл ко мне поближе, — я… у меня никогда не было столько друзей…»
— «У меня тоже, Ульрих, у меня тоже… А вообще, ты где друзей-то у меня нашёл?»
— «Ну, как… Дети… оме Лисбет, Эльфи вот…»
— «Да какие же это друзья? Дети… Сиджи и Ют, Аделька, Веник… пойми, они не друзья! Просто я… как бы это сказать…»
Перед глазами снова всплыл Палач, покачал из-сторòны в сторòну толстым, крепким, как дубовый сук, пальцем — не ври себе, Саня, не ври.
— «Я просто люблю их, Ульрих» — прыгнул я в омут признания.
А не страшно… Нет, не страшно. Даже легче стало.