– Лукас? – По телу Гальмана пробежали мурашки в тот момент, когда фрау Гальман назвала его имя. Он посмотрел на неё таким взглядом, будто никогда и не знал, как его зовут.
Фрау Гальман обрушилась с объятиями на Лукаса и стала плакать так, будто только что узнала о пропаже сына.
– Я никогда не брошу тебя, я всегда помогу тебе. У нас есть ещё сын, который нуждается в твоей любви, в твоей заботе.
Фрау Гальман – это не просто собранный пучок на голове, серое платье в клеточку и гром на душе. Она куда сложнее, чем можно себе представить. Может быть, она давно привыкла к тому, что её не любят ни муж, ни сын, ни другие люди, что у неё нет ни одного друга, но то, что у неё отобрали первого сына и способность играть – стало самым ужасным, что могло быть в её жизни. Она жила в этом моменте, она жила в 1916 году, жила в этой ненависти и боли, которую испытывала тогда.
– Я не могу любить его. Я сама его изуродовала. А теперь нет обратной дороги. Я не могу стать лучшей мамой, держать его в объятиях и говорить, ка-ко-оой он хороший. – Протянула она. – Ни я, ни он в это не поверим. Я ненавижу его. Ненавижу. И тебя я тоже ненавижу. Но сильнее всего, Господи, какая же я мразь, как вообще возможно быть такой. Мне хочется плюнуть самой на себя от того, насколько меня разъедает ненависть. – Последние слова она сказала, скрипя зубами так, словно сейчас могли треснуть все кости в её черепе.
– Ну-ну, ты что. Послушай, ты очень хороший человек, мы оба это знаем. – Гальман пытался держать руки жены, чтобы они не тряслись в нервной конвульсии.
– От меня ничего не осталось! Быстрее бы всё это закончилось, и я сдохла как можно быстрее! Жаль, что самой не хватает смелости наложить на себя руки. – в её глазах билась истерика и полное отчаяние. Там был бесконечный вопрос «зачем?» или «зачем я ещё жива?» – Почему умер он? Почему Вёлли, мой мальчик. Почему не я? – она кричала, отплёвываясь от слёз, смешавшихся с соплями. – Господи, за что?
Фрау Гальман рыдала так, словно узнала о смерти сына пару минут назад. Лукас знал, что ей нужно дать выпустить эту истерику наружу. Это происходило по меньшей мере раз в пару месяцев. Она, словно грозовая туча, копила в себе все воспоминания, а потом выливала и выбивала их ливнями слёз и молниями вен на руках. Что её заставляло так жить все эти годы – было главным вопросом сына. Порою в его голову закрадывались ужасные мысли. Которые он не пускал на обработку мозгового процесса.
Дождавшись, когда фрау Гальман заснёт, Лукас побежал к сыну в подвал, заранее зная, что теперь нужно успокаивать его. Сын всё также сидел на лестнице, сжимая руками колени, не умея закричать на свою мать, его лицо было покрыто злостью, от силы которой взорвались бы все запасы германской армии.
– Она не ненавидит тебя. Ей просто хотелось прокричаться вот и несла всякую чушь. – И всё же Гальман понимал, что сам несёт полную чушь, ибо всё, что делала фрау Гальман эти годы можно назвать всем чем угодно, но не любовью и прочими синонимичными тому чувствами. – Сынок, я люблю тебя. – Гальман помог сыну подняться и спуститься к столу. Сев на табуретки, Лукас взял тетрадь сына и стал читать ему вслух его же творение.
