Я описал место, обстоятельства обнаружения и машину, в которой находилась сумка. Но по выражению лица понял, что никакой зацепки не дал. Нам принесли чай и печенье, а Илья Сергеевич умчался на доклад. Минут через пятнадцать меня пригласили к Пономаренко, где пришлось пересказать все историю целиком, начиная с вручения пакета и заканчивая выходом из окружения. Пантелеймон Кондратьевич слушал меня очень внимательно, его сильно волновали вопросы отношения населения Белоруссии к оккупантам. Пришлось рассказать и о плане «ОСТ» с его обширной программой закрепления господства Третьего рейха на захваченной территории с последовательным уничтожением и принудительным переселением двух третей проживающего там населения, и обращения оставшихся фактически в рабов. При этом я естественно ссылался на пленного немецкого полковника из отдела пропаганды, которой погиб от пули немецких солдат, на крыле нашего самолета. Беседа длилась больше часа, по окончании Пономаренко еще раз поблагодарил, за возвращение политического символа Белоруссии и сказал, что будет ходатайствовать о награждении меня и моих бойцов правительственными наградами. Помня о неудачах с прошлыми награждениями и не желая, что бы в политотделе опять возникли какие-нибудь препятствия, я честно попросил не упоминать мою роль в спасении знамени. Присутствующие при разговоре опешили от такого, наверное, впервые кто-то от награды отказывается. Я поспешил объяснить свою позицию, о конфликте с Мехлисом упомянув только вскользь, больше упирая на то, что у НКВД ко мне какой-то нездоровый интерес, связанный с выполнением последнего задания. Пономаренко ни когда бы не достиг такого высокого поста, если бы не умел разбираться в политических интригах, царивших в ЦК и сразу понял мою маленькую хитрость. Тем более, что и Илья Сергеевич, что-то пошептал ему на ушко.
— Значит, опасаешься Льву Захаровичу лишний раз на глаза попадаться, — добродушно усмехаясь, спросил он.
— Не столько его, как инициативных дураков, желающих показать свою преданность и расторопность, — отвечаю, немного подумав, — такие в порыве рвения в землю втопчут, а я еще Родине послужить хочу.
— Мы твое личное дело к себе затребуем, мне-то уж не откажут. А ты всерьез подумай о переходе на партийную работу ко мне. Я сейчас формально являюсь членом Военного Совета Центрального фронта, но фактически занимаюсь организацией партизанского движения на территории Белоруссии. В дальнейшем планируем создать единый или точнее Центральный штаб для управления всеми отрядами и группами на оккупированной территории, и люди, имеющие практический опыт работы в тылу врага нам будут очень нужны. Сейчас отдам команду на ваше размещение и питание. Переночуете в нашей ведомственной гостинице, а утром с Ильей Сергеевичем согласуете вопрос об освещении в печати возвращение знамени.
— У меня есть готовое предложение, я уже думал над этим. Давайте честь возвращения знамени возложим на ребят, которые его всю дорогу охраняли. Более того они ведь с одной винтовкой и десятком патронов собирались сражаться с немцами, давая возможность мне уйти. Если это не героический поступок, то тогда… тогда я не знаю…
— А как объяснить, что знамя попало к ним?
— Здесь я полностью доверяю Вашему опыту, но мне кажется, немного героической лирики и драматизма не помешают. Допустим смертельно раненый сотрудник центрального аппарата компартии Белоруссии передал комсомольцам знамя с наказам любой ценой доставить к своим. А уж как голодные из последних сил пробирались к линии фронта они в красках расскажут, и свой последний бой опишут. Здесь им даже придумывать ни чего не надо.
— Хорошо, мы подумаем, а пока отдыхайте. Вопрос по вашему последнему заданию с НКВД я постараюсь решить.
— Разрешите идти, — встаю со стула и принимаю строевую стойку.
— Идите, — улыбаясь, говорит Понмаренко, — и подумайте над моим предложением. Такие политически грамотные люди нам нужны.
«Хитрожопые, а не политически грамотные» — подумал я, но естественно промолчал. Не стал напоминать и про то кто спас его на ржаном поле под Могилевом.
