Она еще долго могла перечислять имена тех, кто уже никогда не посидит с ними на кухне. Подруги замолчали, отдавая дань памяти. Рассел почувствовал себя лишним.
— Ну, у Кроули все хорошо, — нарушила тишину Айрис. — Твоими стараниями. Почему ты, дурашка, не кинула нам клич? Милен понятно — она никого из мужниных друзей не знала, а ты?
— Время. — объяснила Анна. — Вы потом помогали.
— Большая помощь, с ребенком погулять, да продуктов принести. У Майкла кстати уже трое детей. По-моему у единственного из нашей компании. Знаешь как назвали старшую?
— Анна.
— Точно. Ты переписывалась с Кроули?
— И с Милен.
— У Огги Кроули такой классный кузен, знаешь его, нет? Красавец, вот такие широкие плечи, — Айрис широко раскинула руки, демонстрируя какие у кузена Огги плечи. — Бывший десантник, сейчас служит в полиции. Он с Нового Эдема, из отшельников, представляешь?
Анна улыбнулась. Айрис махнула рукой и засмеялась.
— Какая я все-таки болтунья. Когда только научусь затыкаться? А вы не собираетесь?
Анна только засмеялась.
— Я был бы не против, — заметил Рассел. — Выносить самой Анне не позволит здоровье, но ведь можно прибегнуть к услугам суррогатной матери.
— Я помню, ты даже заморозила яйцеклетки, верно? Кстати, откуда эта идея?
Анна пожала плечами.
— Флориана Арке, — как смогла, объяснила она.
— А? — не поняла Айрис. — Я не помню про нее ничего, кроме того что она развалила империю.
Анна закатила глаза. Айрис адресовала вопросительный взгляд Расселу.
— Анна возмущена, что ты так плохо знаешь историю. Флориана не развалила Империю. Ее сводный племянник, последний император, сам отрекся от престола. А Флориана осталась бездетной после ранения в битве при Юнис-шесть.
Айрис пожала плечами. История ее никогда особенно не интересовала. Женщины улыбаясь смотрели на Рассела, будто ждали, когда же он наконец уйдет. Рассел повиновался молчаливой просьбе-приказу. В спальне стояли две камеры.
Он вышел, бегом преодолел лестницу со второго этажа на первый, в свой кабинет, и подошел с кабинетному терминалу как раз в тот момент, когда последняя из камер в спальне отключилась.
Корсини будет очень недоволен.
Корсини не давил, но ждал результата. Он все так же был ласков и улыбчив, отпустил Рассела в бессрочный отпуск, приходил пару раз в гости, и вообще вел себя как добрый дядюшка. Старый Морган, дед Рассела терпеть его не мог, да и Корсини отвечал полной взаимностью. Рассел чувствовал, что на его ноге сжимаются челюсти очень улыбчивого крокодила.
Результатов не было. Анна дисциплинированно занималась с логопедом и физиотерапевтом, общалась с друзьями и людьми из стихийно возникшего в ее честь некоего подобия фан-клуба. Она занималась делами фонда имени Алистера Моргана, созданного ею довольно давно, и начинала набирать общественный и политический вес. Это начинало беспокоить Корсини, и это беспокойство передалось и Расселу и его матери. Анна, как всегда, не видела ничего дальше своего носа. Или не хотела замечать.
Иногда Расселу хотелось, чтоб его драгоценная женушка вытащила уже голову из задницы, или вернулась из тех заоблачных высей, в которых постоянно витала, и оглянулась по сторонам. Если бы она была героиней фильма или книги, Рассел первым крикнул бы ей: "Беги дура! Кругом враги». Но он был не зрителем, а одним из героев, и, стоит признать, довольно мерзким. Рассел себе никогда не лгал.
Не такой он представлял себе семейную жизнь. Все крутилось вокруг Анны. Вокруг ее лекарств, ее занятий, ее прогулок, ее маленьких достижений: сама налила себе чай, сама оделась… Чудо из чудес. Они разговаривали гораздо больше, чем когда-либо до этого, пусть Анна и молчала большей частью. Рассел просто пытался избавиться от страха и напряженная, болтая без умолку. Близости у них не было — Анне не хотелось. А у Рассела не было времени искать на стороне.
Напряжение должно было прорваться, и прорвалось.
Рассел и сам не знал, что на него нашло. Он и не представлял себе, что сможет ударить Анну. Уязвить ее словом, задеть — да, но ударить? Раньше ему в ответ прилетело бы не меньше, потом Анна собрала бы свои вещи, хлопнула дверью и ушла.
А теперь Анна сидит на полу кухни, прямо на черепках разбитой чашки, в луже чая и держится за щеку. Она такая жалкая в своем коротком халатике, с трясущимися руками и ногами…
— Это была моя любимая чашка, — тихо говорит Рассел, подходя ближе. Впервые он видит в глазах жены панику. — Моя любимая чашка. Разве сложно было оставить мне право хоть на что-то?
— Я… — начинает Анна. Когда она нервничает, ей трудно говорить.
Рассел чувствует, что его несет, но он не может — или не хочет, — остановиться: он хватает Анну за запястье с такой силой, что наверняка останутся синяки. Анна вырывается, оскальзывается на разлитой воде и снова падает.
— Ты отобрала у меня все, — кричит Рассел. — Даже этот дом. Даже дом, в котором я вырос. Дрянь!
Но Анна уже справилась с собой: она попыталась подняться, вначале встав на четвереньки, а затем опираясь на ближайший стул.
