С восьми до десяти прогулка по узкому, темному холодному двору под присмотром камер и надзирателей, тренажеры, старые скрипящие, надсадно и пугающе. К ним вечная очередь. Есть возможность поиграть в командные игры: волейбол, баскетбол, настольный теннис, но Рассела играть не зовут. После прогулки и до самого обеда, который начинался в два, — работа, бессмысленная и изнурительная в своей бессмысленности. Мыслей о побеге у Рассела не возникает, бежать некуда, ведь колония находится у самого Полярного круга… С трех до семи снова работа, полчаса на ужин, два часа личного времени: телевизор, бумажные книги, тоска, тоска. В десять — отбой.
Перед сном, за просмотром телевизора, разговоры в тюремных камерах, рассчитанных на десятерых, но чаще всего в каждой не меньше двадцати, и положенное по закону каждому личное пространство сужается до койки и половины тумбочки.
Кто-то играет в карты, кто-то греется чаем или протащенным мимо надзирателей чем погорячее. То там, то тут слышны разговоры и похабные шутки… К Расселу здесь относятся с легким пренебрежением, но не трогают — в тюрьме для бывших военных ему бы пришлось хуже, он ведь поднял руку на пилота. Здесь же звание, которого, впрочем, Рассела торжественно лишили, ничего не значит, как и звание его бывшей жены и жертвы.
Окрестили его Трусом, и Рассел каждый раз вздрагивает, когда его окликают — ему мерещится, будто бы слово произносит голос Анны — хриплый, слабый и презрительный. Он даже чувствует от этого некое почти мазохистское удовлетворение — должно быть, проснувшаяся совесть рада тяжелым испытаниям.
Чаще всего по вечерам смотрели какие-нибудь боевики, идущие по бесплатным каналам, на которых рекламы было больше, чем фильма. Именно оттуда Рассел узнавал о том, как дела у Анны, и о самоубийстве Корсини. Смерть адмирала вызвала у Рассела приступ злорадства, а судьба бывшей болезненно интересовала. Около нее уже крутился тот самый мужик, что примчался спасать великую героиню. Кто бы сомневался! Несмотря на то, что их уже записали в любовники, Рассел был уверен, что они разве что за ручки подержались — не такова была Анна, чтоб бросаться в объятиях другого, едва пережив развод.
Эта мысль, что у Анны все еще никого нет, наполняла душу Рассела извращенным и стыдным самодовольством: он сделал если не все, то многое для того, чтобы ей неприятно было думать об мужчинах. Иногда по ночам Рассел почти физически ощущал под пальцами ее гладкую, белую кожу, которую он целовал, и которую расцвечивал синяками, для того чтобы затем в припадке вины и нежности вновь целовать. Она никогда не просила пощады, не плакала… Может быть, увидь он ее хоть раз с распухшим от слез лицом, с красным носом, он бы нашел в себе силы отказаться от насилия? ""Ударит слабого только трус" — книжки авторства того самого полицейского, который вился теперь вокруг Анны, в изобилии водились в тюремной библиотеке. Душеспасительное чтение. Вот только кто из них был слабаком? Уж точно не Анна.
И вот он сидел вечерами, надеясь услышать в выпуске новостей хоть слово о нем. Однажды ему повезло — целое интервью в день Космического Флота, горький дар со звезд, которых Рассел все также боялся. Анне явно стало лучше — она была почти прежней, речь обрела былую плавность и легкую вежливую иронию. Парадный мундир неплохо сидел на ней, и даже бархотка-нейростимулятор не выделялась на фоне сине-серебряного великолепия.
— Зачетная деваха, — хохотнул сидевший рядом с Расселом наркоторговец. — Я б ей…
Рассел промолчал.
— А ты чего на него уставился так, Трус? — спросил кто-то. — Не то убить хочешь, не то… — очередная скабрезность потонула в хохоте.
— Она спасла ваши задницы, — мрачно заметил он. «А мою задницу она спасла дважды. Если не трижды»
— Ты ее знаешь, что ли? Ты ж из этих, тоже. Летунов. Завалил хоть раз?
— Знаю, — ответил он — Вы разве не слышали о капитане Морган? О капитане Анне Морган?
— Это она что ли? Вот эта немочь бледная?
— А ты кого ожидал? Терминатора?
— Ты так ее защищаешь, — усмехнулся еще один. — Спермотоксикоз или Большая Чистая Любовь? Давай колись, давала она тебе или нет?
Рассел тщательно скрывал статью, по которой попал в тюрьму. Адвокат предупредил его о том, что насильников здесь не любят. Матерые преступники питали к насильникам и растлителям высоконравственную и священную ненависть, делая их жизнь невыносимой. Удивительно, но эти люди не видели ничего страшного в убийствах и грабежах, в торговле наркотиками, но считали своим долгом защитить честь женщин, которых даже не видели никогда.
Рассел видел, что сделали с одним туповатым парнем, сыном какого-то большого начальника, не считавшего нужным скрывать, за что он попал за решетку, его камера была напротив камеры Рассела: он всю ночь слышал, как парень орал, и как хрипло дышали четверо заключенных… Они кричали, что «это» научит насильника понимать своих жертв. Охрана тюрьмы не вмешалась, а через пару дней парень повесился.
Страшно было представить, что было бы с Расселом, прознай его сокамерники о том, как он обращался с женой-инвалидом.
