Дорога от города до деревеньки, в которой жили родители Ричарда, заняла столько же времени, сколько и полет на катере — шесть с половиной часов в повозке, запряженной четверкой коней. Малыш, при выходе из яхты замялся и дернул Анну за руку.
— Может мне не стоит с вами ехать? Я ведь тоже технология?
Ричард обнял мальчика, и сказал, целуя его в макушку:
— Ты мой сын! А кто не согласен… что ж, их мнение мало меня интересует.
Потом он отстранил Малыша и удивленно отметил:
— Мне кажется, или ты вырос?
— Да, — гордо ответил Питер. — Я расту!
До деревни он добрались уже в сумерках, когда эдемское солнце почти зашло, а ни одна из мелких четырех лун еще не показалась из-за горизонта. Анне казалось, будто они переместились в прошлое лет на пятьсот — в те времена, когда люди не думали о покорении космоса.
Ричард тихо улыбался своим воспоминаниям о детстве. Что бы он ни говорил о том, что в общине ему не хватало воздуха, чувствовалось, что он был здесь счастлив. Дети, покинувшие общину, редко возвращались — это не поощрялось законами отшельников. Однако теперь, после войны им пришлось немного ослабить свои запреты — некоторые выжившие, а иногда их вдовцы и вдовы с детьми перебирались сюда, в тихую гавань.
Жить здесь Ричарду не хотелось. Что ему, полицейскому до мозга костей, здесь делать? Возделывать землю? Или стать горшечником, как хотел его отец? И все же, все же он рад был увидеть свой дом.
Он спрыгнул с телеги и помог выйти из нее Анне и Питеру. Малышей было решено оставить в городе — им тяжело пришлось бы в дороге. Если дедушка и бабушка пожелают на них посмотреть, то у них есть два дня.
Ричард выглядел спокойным, но он волновался перед встречей с родителями, сам того не осознавая. Подошел к деревянным воротам, скрывавшим за собой аккуратный палисадник и дорожку, ведущую к деревянному двухэтажному дому, и несколько раз громко хлопнул в ладоши. Залаяла собака, отворилась дверь, и на пороге дома возник высокий немолодой мужчина такой же плечистый как Ричард. Лицо его оставалось в тени, но Анна четко ощутила родство между ними двумя.
Мужчины, старый и молодой, застыли и стояли так некоторое время, потом сделали несколько стремительных шагов по направлению друг к другу, и крепко обнялись. А затем одновременно произнесли:
— Ричард… сынок!
— Отец!
Они отпрянули друг от друга, и Ричард обернулся, подзывая Анну к себе.
— Знакомься, отец. Вот женщина, которого я люблю. Вот наш сын, один из четырех. Остальные трое еще слишком малы, и остались в городе со своими нянями.
Старик усмехнулся, разглядывая скромно одетую Анну, и останавливая взгляд на ее не слишком длинных волосах.
— Я знаю о тебе и твоей семье, Ричард. Не могу сказать, что это та семья, которую я для тебя хотел, но это твой Путь и тебе по нему идти. Прошу в дом, госпожа Воронцова.
Совершенно неожиданно Малыш выпустил руку Анны, и вышел вперед:
— Сэр, прежде чем вы пустите нас в дом, я хочу, чтоб вы знали о том, что я не человек! — его лицо в неверном свете льющимся из дома казалось невыносимо взрослым.
Старик долго, испытующе смотрел на ребенка, а затем улыбнулся.
— Мы избегаем технологий, но не боимся их. Пока ты не несешь вреда человечеству, ты нам не враг.
Они вошли в дом, обставленный простой деревянной мебелью, явно изготовленной вручную, деревянные полы были застелены вязаными половиками.
Анна опустилась в кресло, не дожидаясь приглашения — все тело болело после шести часов в тряской повозке. В уютной комнате, занимавшей большую часть первого этажа, и разделенной на несколько зон раздвигаемыми перегородками из дерева и ткани, сидели несколько человек. Три женщины, одна пожилая, с лицом спокойным и безмятежным, какие бывают у людей, находящихся на своем месте, душа которых спокойна и умиротворена. Две молоые пряли шерсть около окна, у одной из них на руках сидел двухлетний ребенок, другая была в тягости, и срок разрешения приближался. На полу, у камина играли дети разных возрастов. Старик указал на них:
— Это твои младшие братья, Ричард. Мы усыновили их после войны.
Женщина, кормившая ребенка, вскинул голову и, посмотрев на Малыша, отвела взгляд.
— Это Тереза, — сказал отец Ричарда. — Она не из нас, не из отшельников, и вряд ли к нам присоединится. Она…
— Беженка с Кьярда, — закончил за него Малыш. — Я знаю ее. Я помню ее страх, ее боль, ее ненависть ко мне. Я помню их всех, помню каждого, чью жизнь я разрушил, и чьи жизни я отнял. Я помню мужа Терезы. Стивен, верно? Он защищал вас до последнего вздоха. Я не умею возвращать мертвых. Все, что я могу — дать подобие жизни. Но это ведь не то чего вы хотите.
Женщина низко наклонил голову, делая вид, будто укачивает ребенка.
— Если бы я мог, — продолжал Малыш, его детское личико исказилось невыразимым страданием. — Если бы я мог все вернуть…. Но я не могу. Пожалуйста, Тереза, не вините меня в том, чего исправить я уже не могу!
— Я не виню, — ответил Тереза вставая. Ее ребенок крепко спал на его руках. — Мне просто очень больно. Невыносимо больно до сих пор.
Малыш закрыл лицо руками. Слишком взрослое, совсем не детское лицо.
