— А, Стекольщик кунгс! — ухмыльнулись с переднего сиденья — Что, опять хулиганим?
Я угрюмо молчал — в принципе никто не просил меня пинать эту долбанную витрину. Стекло оказалось крепкое и патруль неподалёку.
— Отвечай, когда тебя спрашивают! — мент слева потряс меня за плечо.
Я стоял, молчал и глупо улыбался — максимум сутки, минимум…
Хук справа. Сильный — спецы, мать их. Крови нет, а башка загудела.
— Чего с этим пидаром цацкаться — в камеру, там протрезвеет.
— Да он, падла, колёс нажрался — все шизы — клей нюхают, всякую дрянь глотают! Уроды.
— Ну, так зачем ты хотел разбить витрину? Социальный протест? Или как?
Я потрогал онемевшую челюсть.
— Из протеста.
— Дыхни.
— Пожалуйста.
— Перегара нет, — сержант почесал за ухом. — Стекло цело…
Неожиданно ожила рация.
— Что? Да понял, едем.
— Вилис, а с этим что делать?
— А… Пропиши пару горячих и нахуй.
Коротко свистнуло. Меня перегнуло пополам. Второй удар свалил на колени. Перед тем как хлопнула дверца носок ботинка впился в копчик. В глазах потемнело. Не знаю, как долго я отдыхал, но…..
Вася заворочался. Я быстро убрал тетрадку в стол. Оставил несколько листов с опалёнными краями.
Я знаю, что не люблю себя, а более того — ненавижу, и никакие песни не убедят меня. Потому что на самом деле мне плевать. Да, мне плевать — на мой талант, который мне только вредит, на мою жизнь, которая как паровоз летела на всех парах и влетела в тупик — поздно тормозить, надо назад сдавать — хрена лысого — гордость не позволяет...
Все — богатые и бедные, преступники и праведники, здоровые и больные достигнут черты, которая всех уравняет — три метра в глубь земли-матушки.
— Чо, с самого с ранья за работу?
Я кивнул.
— Вот письма просматриваю. Хочешь взглянуть?
Вася взял один и начал читать вслух ещё не проснувшимся голосом: "Понтий Пилат угодливо просил валерьянку. Невыносимо было наблюдать унижение этого достойного представителя рода полосатых. Как он валялся на полу, глядя ошалевшими глазами, как тёрся о ноги…"
— Нафиг!
Взял другой.
— "А котята спали как дети — не клубочком, а совсем как люди, совсем очеловечились, и подумал я — снятся ли им сны… назвал Барсиком"
Бросил на стол. Взял настоящее письмо.
— Открыл окно и увидел юные листочки. Думал что на всём дереве. Однако только на одной веточке, что над окошком. Видимо тёплый воздух тянет, — вот яблонька и проснулась.
— Хм. А тута что?
Я протянул второе.
— "Когда раскалывал чурбаки обнаружил интересную штуку. Когда-то на юное деревце прикрутили проволоку — может бельё вешать, не знаю. И вот проволока вросла в ствол. Но вот беда — там, где ствол охватывала стальная петля развилась гниль, …дерево из-за неё упало…" Пурга какая то! Тут башка раскалывается, а он о дереве гнилом жалкует!
Вася ещё продолжал бурчать, но я сделал вид, что горячо заинтересовался корреспонденцией.
"На табуретке лежит кошка, а в животе у неё неизвестное число жизней; она тихо напевает песню полного желудка. Смотрит на меня слегка прищуренными глазами, и только Бог ведает, какие мысли кружатся в серой в чёрную полоску головке…
