— А помнишь, как я полез на городскую стену в детстве? — нарушает он тишину. Горло сдавливает, приходится прочистить его кашлем, тут же нервно облизнув пересохшие губы. — Такой идиот. А ты спасла меня. Всегда спасала от меня самого. Знаешь, я ведь больше всего на свете хотел быть таким и для тебя тоже. Тем, кто защищает. Тем, кто заставляет тебя улыбнуться, даже если хочется плакать. Тем, кто всегда рядом. И иногда у меня даже получалось. Ведь получалось же, правда?
Он принимается бережно вымывать засохшие брызги крови из её волос.
— Помнишь, как я поймал тебя, когда тебя сбросила лошадь? Она меня тогда в колено лягнула, было так больно. И Курт тогда страшно ругался, мол, ничего бы с этой зеленокровкой не случилось, сгруппировались бы при падении — и всего делов. А я изо всех сил старался не хромать. Не хотел, чтобы ты тогда жалела меня. Хотел быть твоим героем, — он невольно улыбается воспоминанию. — Или помнишь — когда ты обозналась и вместо аль-садского посла подсела в таверне к какому-то бандиту? А он — сразу за нож. Я и сам понятия не имею, как тогда сумел перевернуть на него тот огромный стол. От страха, наверное. За тебя. Или помнишь, как тебя отправили на склад навтов и ты не успела выбраться до того, как его заперли? Вообще-то тогда на твои поиски отправили Курта. Но я опередил. Я хотел, чтобы именно на меня ты смотрела с восхищением и благодарностью. Хотел быть безупречным в твоих глазах. Дурак, да? Конечно, дурак. Только вот я всё бы отдал, лишь бы у меня снова была возможность быть для тебя таким… нужным.
Он сглатывает подкативший к горлу горький ком. Не так, совсем не так он хотел сказать ей всё это. А теперь, теперь, когда он наконец-таки готов к честности — не стало ли слишком поздно?..
— Я хотел дать тебе всё, чего только можно пожелать. Весь мир. Хотел быть для тебя… — голос невольно опускается почти до шёпота. — Хотел быть. Быть
Это так больно — быть честным с ней. Это так больно — впервые быть честным с самим собой.
— Я знаю, я заслужил любого наказания. Но только не
Он вновь ложится рядом, едва-едва касаясь кончиков её пальцев своими.
— Ты всегда верила в то, что я лучше, чем есть на самом деле. И меня самого заставляла поверить в это. Моя счастливая путеводная звезда… Теперь моя очередь верить в тебя. И быть сильным за нас обоих. И я буду. Обещаю. Ты только сейчас ещё немного постарайся, драгоценная моя. Ещё совсем чуть-чуть. Чтобы ты поправилась. Чтобы я смог попросить у тебя прощения. Чтобы смог сказать, как сильно люблю тебя. Я ведь так ни разу и не сказал тебе этого. За всё это время — ни разу! Но я скажу. Обязательно скажу — ты только дыши. Только живи, счастье моё.
Время тянется чередой падений в бессвязный бред, в тяжёлое забытье вместо сна, из которого Константин то и дело тяжело выныривает, слыша собственные сбивчивые обещания дрожащим шёпотом. И тонет снова.
Незадолго до рассвета что-то выдёргивает его из вязкого беспамятства. Кажется, какой-то звук. Константин тревожно вслушивается в тишину, невольно задерживая дыхание… Дыхание! Частое, неровное, лихорадочное. Анна дрожит, дрожит всем телом, выгибает спину, запрокидывает голову, судорожно хватая воздух раскрытым ртом.
Мев, пришедшая на его крики о помощи, прикладывает ухо к её груди, поджимает губы.
— Что это? Что с ней? — собственное дыхание замирает от дурного предчувствия.
— Агония. Ничего нельзя сделать. Уже нет.
Подбежавший Катасах кладет руку на лоб Анне, бросает быстрый взгляд на Мев. Та лишь печально качает головой.
— Мы сделали всё, Константин. Всё, что могли.
— Нет… Нет, нет, нет! Не может быть! Нет!
Он не станет в это верить, не станет, не станет!
— On ol menawi была достойным соперником, — скрипуче тянет Винбарр, поджимая губы и отворачиваясь, отвлечённо глядя куда-то поверх Анны.
Катасах качает головой, невесомо ведёт ладонью по плечу Константина и уводит Мев на улицу.
Константин не видит их. Не видит ничего, кроме Анны — его драгоценной, его самой любимой на свете Анны. Его смысла. Его жизни. Жизни, которая просто не может так оборваться. Не может, не может, не может!
— В такие моменты не стоит жалеть о несделанном, — Винбарр зачем-то всё ещё здесь. — Возьми её на руки. Будь с ней, пока она может тебя чувствовать.
Не осознавая, что делает и зачем слушает его, Константин осторожно тянет Анну на себя, нежно обвивает руками её плечи, поддерживает затылок, гладит волосы. Её лицо неожиданно расплывается, будто зрение теряет чёткость. Константин часто моргает, глазам становится горячо и больно. На горле словно затягивается удавка, не выпуская рвущийся наружу отчаянный вопль.
