Часть забот об Анне берёт на себя Сиора. И лишь сердито шикает, если Константин пытается помочь или вообще находится в зоне видимости, когда требуется менять бинты или обтереть её. Конечно, он мог бы справиться и сам. Если бы не мысль о том, что подобная вынужденная близость может смутить Анну, может оказаться ей неприятна. Поэтому он лишь искренне благодарен Сиоре за помощь. Самому же ему приходится отлучаться на это время и находить себе какие-нибудь иные занятия. Большей частью — не слишком-то приятные, будь то купание в ледяном ручье или кошмарное постижение искусства стирки в нём же: у него нет сменной одежды, нет даже рубашки. И это самое малое, что он может сделать для своего комфорта.
Конечно, можно было бы попросить Сиору или кого-то ещё донести весточку в Новую Серену: наверняка Монетная Стража уже сбилась с ног, разыскивая Её Светлость регента. И тогда в деревню явилась бы вооружённая охрана, и можно было бы увезти Анну в более цивилизованное место с более цивилизованной медициной. Но Константин пока опасается без нужды тревожить её долгой дорогой.
К тому же, он всё равно не доверил бы Анну никому, кроме Катасаха. Да и науке, как он уже имел возможность убедиться, было под силу далеко не всё.
На третий день Константин ловит себя на неожиданном понимании: все последние полгода у него не отрастали ни волосы, ни ногти, ни щетина. Последнее оказывается особенно обескураживающим открытием, ведь в доме Мев нет ничего даже слабо напоминающего бритву. Объясняясь больше знаками, чем словами, Константину удаётся выпросить достаточно острое лезвие у Нанчина — молчаливого помощника Мев. На нечто более комфортное, чем тот же холодный ручей, рассчитывать не приходится.
Вновь привыкнуть к человеческим чувствам выходит не сразу. Константин пытается слушать ветер, трогает шершавую кору мёртвых деревьев, прижимает ладони к земле, пытаясь уловить ставшую привычной вибрацию… Ничего. Ничего больше не связывает его с островом. Лишь чуть шероховатые светлеющие полосы шрамов, тянущиеся по спине, плечам и рукам там, где тело перевивали узловатые чёрные корни, напоминают о том, кем он был.
Большую часть времени Константин проводит рядом с Анной. Кормит её бульоном с ложки, бережно расчёсывает волосы, осторожно разминает немеющие от долгого лежания ноги. Разговаривает с ней, по памяти пересказывает последние прочитанные книги. Рассказывает, что слышал в вибрации ветров, прилетавших с моря, что далеко от Тир-Фради, в противоположной от Гакана стороне, возможно, есть ещё одна большая земля. Ещё один континент. Что хитрые навты наверняка давно уже обнаружили его, но держали своё открытие в тайне, надеясь выдать его с наибольшей для себя выгодой.
И с отстранённой тоской понимает, как многое мог бы совершить той силой, что была в его руках, если бы не направил её только на разрушение.
Нет смысла сожалеть об этом теперь.
Долгие разговоры утомляют Анну, самой ей с усилием даются лишь короткие фразы. Поэтому говорит в основном Константин. А иногда молчит и он. Молчит и лишь смотрит. Смотрит, смотрит, и всё никак не может наглядеться на неё. Всё никак не может поверить своему счастью: счастью слышать её дыхание рядом. Счастью дышать рядом с ней. Счастью касаться её. Пусть лишь только когда она засыпает. Пусть лишь самыми невесомыми из прикосновений, даже не думая позволить себе какого-либо невоздержанного жеста. Ну, разве что только, легонько, чтобы не разбудить, касаться губами её ресниц. Или краешка скулы. Или осторожно заправлять за ухо непослушную прядь медных волос — ту самую, что постоянно щекочет ей шею. И засыпать рядом с ней, бережно сжимая её руку в своей.
На четвёртый день, когда Сиора в очередной раз выгоняет его из хижины, Константин отправляется пройтись по лесу на краю деревни. Прогулка выходит не самой воодушевляющей: тишина давит на уши, не слышно птиц, не видно, чтобы здесь вообще оставалось что-то живое. Всё вокруг отмечено печатью тлена.
Чёрные деревья вокруг мертвы. Но, приглядевшись, Константин с удивлением замечает на одной из почерневших ветвей несколько робких бутонов — прозрачно-белых, с зеленоватыми прожилками… Это выглядит до того невероятно, что первым порывом он хочет сломить ветвь и принести её Анне, чтобы она тоже увидела это чудо. Но Константин останавливает свою руку, лишь невесомо касаясь бутонов кончиками пальцев. Он никогда не сможет исправить того, что сделал, никогда не сможет искупить всех бед, обрушенных им на Тир-Фради. Но он может не причинять новых. Даже в такой малости.
По дороге обратно в деревню он неожиданно сталкивается с Винбарром. Вернее, неожиданна эта встреча исключительно для Константина. Винбарр же словно нарочно ждёт его на тропе.
— Ты спрашивал, как можешь отплатить, — говорит он вместо всяческих приветствий. — Я скажу как.
— Ты же говорил — тебе ничего не нужно от renaigse, — недоверчиво хмыкает Константин.
