Танец сомкнутых век полностью

Анна не отвечает ему. Не оглядывается. Не поднимает безвольно опущенных рук. Лишь сильнее вжимается в него спиной.

Клыкастая свора отзывается утробным ворчанием, но Константину больше не страшно. Его больше не пугают чудовища и мертвецы, не пугают ожившие кошмары, не пугает собственная тьма. Она с ним. Это всё, что имеет значение.

Константин осторожно шагает назад. Живое море тел тут же вздрагивает, чуть приближаясь. Продолжая прижимать к себе Анну, он отступает ещё, каким-то чутьём понимая: нельзя повернуться к ним спиной, нельзя отвести взгляд. Иначе эта лавина поглотит их обоих: словно бешеная собака, которая не бросается лишь до тех пор, пока смотришь ей прямо в глаза.

Он знает, он чувствует: люди-чудовища окружают их со всех сторон. Но почему-то продолжают расступаться, пока он пятится спиной вперёд. Надолго ли? Константин не хочет проверять. Нужно найти выход. Найти дверь. Но для начала — отойти к стене, чтобы тварей не было хотя бы за спиной.

Шаг. И ещё шаг. И ещё. Напряжённая, натянутая будто струна, Анна переступает очень медленно, будто бы каждое движение даётся ей с трудом. Будто бы она всё ещё не уверена, что за спиной — не одно из терзавших её чудовищ. Будто бы страшится даже повернуть голову, чтобы убедиться в этом.

Константин хочет подхватить её на руки, хочет унести отсюда. Но вынужден сжимать одну руку на эфесе шпаги, в каждый миг готовый защищаться. Ему остаётся лишь крепче притягивать Анну к себе другой рукой, надеясь, что это способно хоть чуточку унять её тревогу.

Когда до ближайшей стены остаётся немного, Константин замечает, что что-то вновь изменилось. Там, где ещё недавно была лишь сплошная каменная кладка, теперь боковое зрение улавливает какую-то черноту, а кожа ощущает лёгкое движение в спёртом воздухе.

Константин делает шаг в сторону, чтобы разглядеть внимательнее, не поворачивая головы. Окно! Распахнутое окно, зияющее чернотой провала. Вот оно, вот выход!

Константин продолжает отступать. Почти вплотную прижавшись спиной к оконной раме, он по-прежнему не смеет отвести взгляд от толпы, чтобы обернуться, чтобы оценить высоту. Будь это настоящим дворцом д’Орсе, до земли было бы менее полутора десятков футов. Но сейчас Константин ощущает затылком, чует всем нутром лишь бездонную пустоту под собой. Он чувствует её, даже не оборачиваясь. Он ошибся. Это не выход. Лишь очередная ловушка кошмара.

Нужно искать снова. Он найдёт. Он обязательно найдёт. Он выведет Анну отсюда.

Глядя чуть поверх толкущихся не-людей, Константин неожиданно замечает дверь у противоположной стены зала. Кажется, её не было раньше. Он пробует шагнуть вперёд, но толпа больше не расступается, лишь плотнее сжимает ряды. Что ж. Раз так — он отвлечёт чудовищ, возьмёт их на себя. Даст Анне время добежать до двери. Даст время спастись, уйти обратно — в свет, в жизнь. Туда, где солнце снова будет зажигать пламя в её волосах. Туда, где тёплый ветер будет целовать её кожу — так нежно, как целовал бы он сам. Как, возможно, никогда больше не поцелует. Думать об этом невыносимо больно. Но это не имеет значения, если она будет жить. Даже если он сам навечно останется здесь, в мёртвом сердце кошмара, сдерживая чудовищных тварей. Он будет сдерживать их сколько потребуется. Он защитит. Он выведет её. Любой ценой.

— Пообещай, — неожиданно сорвавшийся с её губ шёпот звучит взволнованно и тревожно.

— Что угодно, моя драгоценная. Что угодно.

— Пообещай, что будешь рядом, — её голос дрожит. Она по-прежнему не оборачивается. — Пускай хоть здесь. Хоть навсегда. Но вместе. Пообещай!

Сердце болезненно сжимается. Он не может солгать ей. И не может сказать правду: что, если выбора не будет, он выберет её, а не себя. «Хоть здесь. Хоть навсегда». Нет. Этому он не позволит случиться тоже. Не позволит ей остаться в этом кошмаре.

И тогда ему остаётся только одно.

— Обещаю, — твёрдо говорит он. — Я обещаю.

На душе неожиданно становится легко и спокойно.

Пора уже перестать отдавать жизнь друг за друга. Пора уже просто начать жить её. Вместе.

Чудовища воют и скалятся. Подступают ещё на шаг. Рука тянется к эфесу шпаги. Константин не знает, как он сделает это, но он сделает. Он пообещал ей. Но не успевают пальцы коснуться рукояти, как руку пронзает неожиданной болью. Чёрные когти вместо ногтей. Чёрные когти впиваются в ладонь, ранят кожу до крови.

 «Вверх».

Не уверенный, что это беззвучное слово ему не почудилось, Константин машинально поднимает руку к лицу, боковым зрением замечая, как катятся по коже густые алые капли, как набухают, сливаются между собой, срываясь с ладони и капая… вверх. И ещё раз. И снова. Вверх!

Клыкастая свора яростно рычит, подбирается ближе. И ещё ближе: на расстояние вытянутой шпаги, на расстояние одного броска. Анна вздрагивает, плотнее прижимается к нему спиной.

— Ты веришь мне? — шепчет Константин, вновь отступая вместе с ней к окну.

Твари тянут к ним когтистые лапы.

— Веришь? — руки переплетаются на её талии, приподнимают над землёй, прижимают крепче. — Ты веришь мне, родная?