Я сморгнула, а когда снова глянула в сторону жертвенника, обнаружила, что ползучий гад исчез, а его место занял великолепный образчик прекрасного мужского тела. Высокий, широкоплечий, с классическим греческим профилем. Длинные волосы, заплетенные в косу чудным способом, напоминали живую змею, извивающуюся по мощной обнаженной спине. Мне даже показалось, что эта косица помогает своему хозяину ублажать распластанное на алтаре женское тело. Меня передернуло от собственных мыслей.
И тут золотой демон обернулся и, склонившись над своей парализованной страстью жертвой, глядя прямо мне в глаза, раздвоенным змеиным жалом обласкал обнаженную женскую кожу. Эдассих выгнулась навстречу ласке, в нетерпении ожидая продолжения. Не-бог демон Вритру улыбнулся хищной улыбкой и склонился к ее губам, а меня вдруг осенило, и я начала орать и бить кулаками по невидимой преграде.
– Кровь, пусти себе кровь, дура! Очнись! – орала я, срывая голос, но меня никто не слышал.
Хотя нет, я ошибалась: демон прекрасно меня услышал, снова раздвинул идеальные губы в плотоядной улыбке, нежно подул в закрытые глаза королевы, и Эдассих пришла в себя. Чтобы в долю секунды увидеть и осознать всю чудовищность ситуации.
Продолжая орать и рваться к сестре, я видела, как райна распахнула ресницы и забилась в руках демона, пытаясь обрести свободу. Но силы были не равны. И Вритру, глядя прямо в мои глаза, удовлетворенно улыбнулся и одним мощным ударом вошел в женское тело.
Я пыталась закрыть глаза и вырваться из собственного сна, но прозрачная преграда, до этого момента просто не пускавшая меня к алтарю, опутала меня невидимыми путами, не выпуская обратно в реальный мир, но и не впуская в живую иллюзию.
И тогда я снова начала лупить кулаками по стенам невидимой клетке, орать про кровь, пытаясь кулаками пробить брешь и помочь несчастной жертве собственной глупости и жреческих интриг. Тут-то меня Наташка и разбудила.
Закончив свой рассказ, я опрокинула в себя остатки холодного кофе, отставила чашку и, обняв себя руками, уставилась в никуда, заново переживая все испытанные эмоции, время от времени вздрагивая от ужаса и мерзости. Наташка молчала, переваривая услышанное и явно не зная, что сказать и как помочь. Но мне хватало ее молчаливого присутствия, чтобы оставаться в здравом уме и памяти. И не изводить себя бессмысленным чувством вины: не смогла помочь, не пробилась.
Какая-то мысль не давал мне покоя, теребя разум попытками вырваться на поверхность из хаоса сумбурных мыслей.
– Будешь еще кофе, – нее глядя на подругу, хрипло поинтересовалась я.
– Сиди, я сама сварю, – поднимаясь с крыльца, произнесла подруга.
Я остановила ее порыв, резким жестом опустив руку на ее плечо. Получилось грубо, и Наташка даже вздрогнула от испуга.
– Прости, – повинилась я. – Мне надо успокоиться. Я сама сварю. – И, резво поднявшись со ступенек, отправилась на кухню.
Спустя минут десять я вернулась с двумя чашками свежесваренного кофе, протянула одну Наташке и уселась, облокотившись спиной на перила. Подруга обхватила руками горячую кружку, покосилась на меня и, выразительно вздохнув, промолчала. Я благодарно улыбнулась и расслабленно выдохнула: обсуждать сон, искать причины и следствия, размышлять над природой реальных иллюзий совершенно не хотелось.
А хотелось, как Скарлетт О`Харе, подумать обо всем завтра. Но, увы. В нашей ситуации это была непозволительная роскошь. Но несколько минут или даже целый час у нас все-таки был. Мужчины еще не проснулись, рассвет только разгорался над радужным миром. И можно было позволить себе толику слабости: полюбоваться чужемирным восходом, в тишине попивая вкусный кофе, сидя рядом с подругой и ни о чем не думая.
До дня икс, а точнее, до радужной ночи, оставалось еще четыре дня.
