В первую секунду, когда Эдассих удалось, наконец, вырваться из объятий странного страшного сна и разлепить ресницы, ей показалось, что над постелью зависла еще одна змея. Королева вздрогнула, зажмурилась и замерла парализованной перепуганной птичкой. Придя в себя и набравшись смелости, райна заставила себя раскрыть глаза и подняться с кровати.
В какой-то момент на нее накатила паника: шкуры лайсо путали тело, и Эдассих показалось, что демон прошел сквозь сон в реальность и снова крепко держит ее, не давая вырваться и глубоко вздохнуть.
Наконец, сообразив, что в пещере она одна и спутанные одеяла – причина ее пленения, измученная королева опустила ноги на каменный пол, с радостью ощущая его прохладу. Бешеная чехарда сердца и сбитое дыхание постепенно приходили в норму. Мутный взгляд обретал привычную остроту.
Райна, обхватив себя крепко руками, медленно скользила взором по стенам грота, скудной обстановке и знакомые вещи дарили ей успокоение. Но тут сердце на секунду застыло, чтобы, пропустив удар, гулко забиться о ребра в очередном приступе паники. У дальней стены в глубоком кресле неподвижно сидела чья-то тень, наблюдая за Эдассих.
Когда тень начала не торопясь подниматься, женщина в ужасе попыталась вспомнить хотя бы одно заклинание защиты, но ум, заторможенный остатками ужаса, отказывался выдавать нужную информацию.
Тогда Эдассих вскочила и схватила с пола тяжелый подсвечник, крепко сжала его в руках, по-прежнему лихорадочно перебирая в голове обрывки магических фраз, собираясь дорого продать свою жизнь, но при этом отчетливо понимая: против странного золотого демона из ее кошмара она абсолютно бессильна. От слова «совсем».
В последний момент заклинание защитного купола вспыхнуло в голове яркой искрой, и Эдассих нервно щелкнула пальцами, окутывая себя невидимым плащом с головы до ног.
– Не думал, что ты такая пугливая, – раздался скрипучий голос, смутно знакомый.
Королева замерла, пристально вглядываясь в тень, и, узнав собеседника, в сердцах швырнула в него подсвечник.
– Какого рагара ты творишь?
Эр Наг-Тэ хрипловато рассмеялся, легко отбрасывая летящий в его сторону светильник. Эдассих замерла, прищурив глаза: дядя не произнес ни слова, ни сделал ни одного необходимого жеста, и, тем не менее, канделябр послушно опустился на столик возле кресла, с которого жрец поднялся.
