Тарен-Странник полностью

Когда Тарен почувствовал, как кружится под пальцами глина, сердце его наполнила та же радость, которую он видел на лице гончара. Гордость оттого, что он выковал свой собственный меч и соткал плащ своими руками, померкла перед этим новым открытием, от которого хотелось петь и кричать. Но тут руки его дрогнули, и выпестованная ладонями глина покосилась. Аннло остановил круг. Первый сделанный Тареном сосуд был таким уродливым и кривобоким, что, несмотря на огорчение, он сам не удержался от смеха.

Аннло хлопнул его по плечу:

– Неплохо, Странник. Первая чашка, которую я сделал, была ни на что не похожа… и, пожалуй, хуже твоего уродца. Ты почувствовал глину. Но до того, как ты научишься ремеслу, ты должен ее изучить. Выкопай глину, процеди через решето и вымеси, познай ее характер лучше, чем характер самого близкого друга. Затем растолки пигменты для глазури, пойми, как ведет она себя в пламени печи при обжиге.

– Аннло Горшечник, – тихо с мольбой сказал Тарен, – ты научишь меня своему ремеслу? Это дело мне по-настоящему по душе.

Аннло несколько мгновений пристально вглядывался в Тарена.

– Я могу научить тебя только тому, чему ты сможешь научиться, – промолвил гончар. – Как долго это будет продолжаться, покажет время. Оставайся, коли желаешь. Завтра же и начнем.

Двое друзей уютно устроились на ночь в удобном углу гончарного сарая. Гурги свернулся на соломенном тюфяке, Тарен сидел, обхватив руками колени.

– Странно, – побормотал он, – чем больше я узнаю народ коммотов, тем больше его люблю. И все же Коммот Мерин приворожил меня с первого взгляда, он мне ближе всех остальных. – Тарен задумчиво улыбнулся в темноте. – С первого взгляда я понял, что хотел бы тут жить. И что… что даже Эйлонви была бы здесь счастлива.

Он прислушался к тишине ночи.

– А когда мои руки на гончарном круге Аннло коснулись глины, – продолжал он, – я понял, что буду счастлив стать гончаром. Ни в кузнице, ни за ткацким станком не было со мной такого. Как будто я могу говорить пальцами, могу вылепить то, что таится в моем сердце. Теперь я знаю, что имел в виду Аннло. Нет разницы между ним и его работой, его творениями. Он вкладывает себя в глину и оживляет ее своей собственной жизнью. Если бы и мне этому научиться…

Гурги не ответил – он уже крепко спал. Тарен с улыбкой натянул плащ на плечи Гурги.

– Спокойного тебе сна, дружище, – сказал он. – Кажется, мы добрались до конца нашего путешествия.

Аннло сдержал обещание. В следующие дни он учил Тарена умениям не менее важным, чем работа с самой глиной: как искать нужные пигменты, оценивать их, просеивать, смешивать. Гурги не отставал от Тарена ни на шаг, помогал ему во всех делах, и вскоре его лохматая шерсть покрылась такой коркой пыли, глины и глазури, что он и сам стал похож на необожженный горшок, поставленный на пару худых ног.

Лето проносилось быстро и счастливо. Чем дольше Тарен смотрел на гончара, тем сильнее поражался его мастерству. В кадушке для вымешивания глины Аннло мял и бил густую массу с еще большей силой, чем Хевидд Кузнец по наковальне, а в тонкой работе превосходил даже Двивах Ткачиху. Как бы рано ни встал Тарен, он всегда находил гончара за делом. Аннло был неутомим, часто проводил ночи без сна и дни без еды. Гончар редко повторял прежние узор или форму. Всякую новую вещь он старался сделать лучше прежних.

– В стоячей луже вода – не питье, – говаривал он. – Застывшее ремесло еще хуже. А человек, который идет по своим собственным следам, приходит туда, откуда вышел.

До самой осени Аннло не допускал Тарена к гончарному кругу. Зато когда допустил, чаша у Тарена получилась совсем не такая уродливая, как в первый раз.

Аннло внимательно рассмотрел ее, повертел в руках и одобрительно кивнул.

– Кое-чему ты научился, Странник, – сказал он. Однако, к смущению Тарена, кинул только что слепленную чашу в кадку для смешивания глины. – Не расстраивайся, придет время, когда ты слепишь то, что стоит сохранить, и мы непременно это обожжем в печи.

Тарен уже опасался, что такое время никогда не наступит. Но вот одно из его изделий, простую миску, Аннло признал годной к обжигу. Гончар поставил ее вместе с другими горшками и чашками, которые изготовил для жителей Коммот Исав, в печь. Глубже и выше была эта печь, чем горн в кузнице Хевидда. Аннло спокойно сел за гончарный круг заканчивать другие сосуды, но Тарен от волнения не находил себе места, словно сам жарился в гудящем пламени. Но наконец, когда вышло время обжига и посуда остыла в печи, гончар вытащил миску, подержал ее на ладони, постучал по краю пальцем и усмехнулся, взглянув на затаившего дыхание Тарена.

– Хорошо звенит, – сказал мастер. – Работа ученика, но можешь не стыдиться ее, Странник.

Сердце Тарена запрыгало в груди, будто он сотворил чашу искуснее той, что видел в сокровищнице лорда Гаста.

Но радость Тарена вскоре сменилась отчаянием. Всю осень он лепил и лепил сосуд за сосудом, и ни один ему не нравился, не оправдывал его надежд, несмотря на вложенный в них мучительный труд.