В Люблине у батальона Александра была передышка, и им так там понравилось, что они единодушно решили задержаться. В отличие от выжженных и разоренных белорусских деревень, война почти не затронула Люблин. Не считая нескольких разрушенных и сожженных домов, Люблин сверкал чистыми побеленными домами, стоящими на узких улочках и прямоугольных площадях с желтыми оштукатуренными зданиями. На этих площадях по воскресеньям устраивались рынки, на которых продавалось такое! Фрукты и ветчина, сыр и сметана! И капуста. Но бойцы Александра держались подальше от капусты. В Белоруссии им попалось всего несколько коров, здесь же за злотые продавались сочные жареные и копченые поросята. Свежее молоко, сыр и масло предполагали наличие достаточного количества коров для дойки, а не для еды. Продавались яйца, и куры тоже.
– Если здесь это называется немецкой оккупацией, то я выбираю Гитлера вместо Сталина, – шепнул Успенский. – В моей деревне жена не может даже вытянуть из грядки чертов лук, чтобы за ним не явился колхоз. А лук – это единственное, что она выращивает.
– Посоветовал бы ей выращивать картофель, – сказал Александр. – Взгляни на местную картошку.
Здесь же продавали часы, платья для женщин, ножи. Александр хотел купить три ножа, но никому не нужны были русские рубли. Поляки ненавидели немцев, но русские нравились им лишь немногим больше. Они покорились бы любому, чтобы выгнать немцев из своей страны, но желали бы, чтобы это были не русские. Ведь в 1939 году Советы вместе с Германией поделили Польшу и, похоже, не собирались возвращать свою половину. Поэтому люди были настроены настороженно и недоверчиво. Солдаты не могли ничего купить, а только обменять. Не важно, откуда они пришли, никто не хотел принимать никчемные русские деньги. Московскому казначейству следовало перестать печатать бесполезные купюры. Александру в конце концов удалось уговорить одну старушку, чтобы продала ему за двести рублей три ножа и очки для почти ослепшего сержанта Веренкова.
После обеда, состоявшего из ветчины, яиц, картофеля и лука, а также изрядного количества водки, к Александру подошел Успенский и взволнованным шепотом сообщил, что они нашли палатку со шлюхами и все пойдут туда. Не хочет ли Александр присоединиться?
Александр ответил отказом.
– Ну пошли, капитан. После того, что мы увидели в Майданеке, надо взбодриться. Пойдем. Хороший перепихон не повредит.
– Нет, пойду спать. Через несколько дней предстоит форсирование плацдарма у Вислы. Для этого потребуется много сил.
– Никогда не слышал про Вислу.
– Отвяжись!
– Неужели из-за какой-то реки, которая где-то смутно маячит, ты хочешь отказаться от сегодняшнего развлечения?
– Нет. Я иду спать, потому что мне это нужно.
– При всем уважении, капитан, но я с тобой каждую минуту, вижу, как ты тянешь лямку, и знаю, что тебе нужно. Как и всем нам, тебе нужна женщина. Пойдем со мной. Эти девчонки готовы забрать наши деньги.
– О-о, потому что тебе повезло спустить свои рубли раньше, Успенский, ты не смог купить чертовы часы. С чего ты взял, что сможешь купить женщину? Она плюнет на твои рубли, – с улыбкой произнес Александр, полируя перед палаткой новые ножи.
– Пойдем с нами.
– Нет. Иди сам. Когда вернешься, расскажешь.
– Капитан, ты мне как брат, но я не позволю тебе жить моими рассказами. Пойдем же. Я слышал, там пять прелестных польских девчонок и за тридцать злотых они обслужат каждого из нас.
– У тебя нет тридцати злотых! – рассмеялся Александр.
– А у тебя есть. Пошли.
– Нет. Может быть, завтра. Сегодня я замучился.
Ничто не волновало Александра, когда он оставался один. Находясь в гуще сражения, командуя танком, или дожидаясь атаки, или убивая других людей, он мог приказать своему сердцу все забыть.
Он намочил в ведре полотенце, лег на самодельную кровать и закрыл лицо мокрым полотенцем. Вот так, так. Холодная вода стекает по шее, щекам, голове. Он закрывает глаза. Вот так.
– Шура, ложись на одеяло.
Александр с радостью подчиняется. Теплый солнечный и тихий день. Он рубил дрова, она читала. Он хочет пойти поплавать.
– А ты очень устал?
– Нет, все в порядке.
– Но ты немного устал?
Он не понимает, какой ей нужен ответ.
– Гм… да. Немного.
Улыбаясь, Татьяна плюхается на него и заводит ему руки за голову.
В ноздри проникает ее запах. Александр борется с искушением поцеловать ее в ключицу.
– Ладно, и что теперь?
– Теперь попытайся выбраться.
– Далеко мне уйти? – спрашивает Александр, перебрасывая ее на одеяло и вставая.
– Я не подготовилась, – качает она головой. – Ложись обратно.
Татьяна безуспешно пытается спрятать улыбку. Он с радостью подчиняется.
Она прижимает его руки к кровати и пытается завести их ему за голову, но ей не удается даже толком охватить пальцами его запястья. От ее запаха Александр слабеет. Он возбужден ее энергичной, бесстрашной и игривой борьбой с ним, тем, как она скачет у него на спине, прижимая к кровати, как пытается побороть его. Ее стыдливая эротичная сущность женщины-ребенка для него – постоянный афродизиак, нечто вроде амброзии.
