Но помимо печей с белым пеплом и белыми останками человеческих скелетов, там были еще горы белого пепла. Не муравьиные холмики, а дюны, пирамиды белого пепла высотой в два этажа, и вся земля поблизости была усыпана белым пеплом, и на ней росла гигантская капуста. Александр, его лейтенанты, сержанты, ефрейторы и рядовые уставились на пепел и кочны капусты размером с тыкву-мутанта. Кто-то сказал, что никогда не видел таких больших кочанов и что если они возьмут один, то накормят восемьдесят человек. Александр не разрешил солдатам трогать их. В длинном деревянном складе, заполненном туфлями, сапогами и сандалиями всех размеров, он разрешил каждому взять по паре сапог, учитывая то, как трудно было получить обувь в Красной армии, особенно в штрафных батальонах. Обувь была навалена от пола до потолка, на три метра выше проволочной сетки.
– Сколько, по-твоему, здесь пар обуви? – спросил Успенский.
– Что я, математик? – огрызнулся Александр. – Полагаю, сотни тысяч.
Они молча вышли из лагеря, даже не остановившись у ограждения из колючей проволоки, чтобы взглянуть на шпили католических соборов Люблина, находящегося всего в паре километров от лагеря.
– С кем, по-твоему, они это сделали, капитан? С поляками?
– Гм… поляки, да. В основном польские евреи, думаю, – ответил Александр. – Правда, командование не скажет. Они не хотят, чтобы угасло возмущение советской армии.
– Как думаешь, сколько ушло на это времени? – спросил Успенский.
– Майданек начал работать восемь месяцев назад. Двести сорок дней. За время чуть меньше того, что требуется женщине на создание новой жизни, они умудрились унести полтора миллиона жизней.
Никто не разговаривал, пока они не отошли от лагеря на километр.
Позже Успенский сказал:
– Подобное место доказывает, что коммунисты правы. Бога нет.
– Это не кажется мне творением рук Бога, Успенский, – заметил Александр.
– Как мог Бог допустить такое! – воскликнул Успенский.
– Точно так же Он допускает извержение вулканов и групповое изнасилование. Насилие – ужасная вещь.
– Бога нет, – упрямо повторил Успенский. – Майданек, коммунисты и наука доказали, что Бога нет.
– Не могу говорить за коммунистов. Майданек показал нам лишь бесчеловечность человека по отношению к человеку – то, что иногда делает человек со свободой воли, данной ему Богом. Если бы Бог создал всех людей хорошими, это не называлось бы свободой воли, да? И наконец, в задачу науки не входит доказывать, есть ли во вселенной Бог.
– Как раз наоборот. Зачем еще нужна наука?
– Для экспериментов.
– Да?
– Например, в такой-то день я проспал столько-то часов и после этого чувствовал себя так-то. Я съел столько-то пищи и смог проработать столько-то времени. В сорок лет на моем лице появятся морщины – наука говорит мне, что это начало старения. Как может наука, которая измеряет, комбинирует, смешивает и наблюдает, сказать нам, что происходит во сне? – Александр рассмеялся. – Успенский, наука может измерить, сколько времени мы спим, но разве она может сказать, что нам снится? Она будет наблюдать за нашими реакциями, за движениями тела, но может ли она сказать, что у нас в голове?
– Зачем ей это нужно?
– Она может опираться только на видимое, на очевидное, на осязаемое. Науке нет места в моей голове, как и в твоей. Каким образом она может сказать тебе, есть ли Бог? Она не может даже сказать мне, о чем ты думаешь, а ты прозрачный, как стекло.
– Неужели? Ты удивишься, капитан. Я скажу, о чем я думаю…
– Где ближайший бордель?
– Откуда ты узнал?
– Ты прозрачный, как стекло, лейтенант.
Они ехали на танке.
Через какое-то время Успенский спросил:
– Капитан, о чем ты думаешь?
– Я стараюсь не думать, лейтенант.
– А если не получается?
– Тогда я думаю о «Бостон ред сокс», – ответил Александр. – И о том, удачный ли у них в этом году сезон.
– Кто?
– Не важно.
– О-о! Господи!
– Ну вот, ты опять поминаешь Его. Я думал, Он не существует.
– Я думал, ты стараешься не думать?
Александр рассмеялся:
– Я собираюсь доказать тебе, Успенский, невозможность науки опровергнуть существование Бога. – Обернувшись, он посмотрел на колонну солдат, упорно марширующих за танком. – Вот, взгляни. Там идет ефрейтор Валерий Еременко. Вот что армия знает о нем: ему восемнадцать лет, он никогда не жил вдали от матери. Он отправился в Сталинград прямо из своей деревни. Он сражался в городе и попал в плен к немцам в декабре тысяча девятьсот сорок второго. Когда месяцем позже немцы сами сдались, его «освободили» и отправили в исправительно-трудовой лагерь на Волге. Я спрашиваю тебя: как он сюда попал? Как оказался этот молодой парень, идущий с нами через Восточную Польшу, в штрафном батальоне вместе с отребьем, от которого отказались даже сибирские лагеря? Вот мой вопрос: как он сюда попал?
Успенский уставился на Еременко, а потом на Александра:
– Ты хочешь сказать, что Бог есть, потому что этому подонку по фамилии Еременко удалось пробиться в твой штрафбат?
– Да.
– И я пойму, почему так?
– Не поймешь. Но, поговорив с ним две минуты, ты поймешь, почему вселенную создал Бог, а не вселенная создала себя.
– У нас есть для этого время?
