Они три раза разбивали лагерь, удили в реке рыбу, варили уху с морковкой и картошкой, захваченной из Люблина, вспоминали о теплых польских девушках, пели песни и брили свои тела до последнего волоска. Они вели себя как мальчишки, а не как осужденные преступники, идущие по дороге без надежды впереди. Александр пел громче всех, был бодрее и шел быстрее своих людей.
Однако Успенский продолжал ворчать. Однажды ближе к вечеру он вылез из танка и пошел рядом с Александром.
– Только если я не услышу от тебя ни единой жалобы.
– Мне разрешено воспользоваться солдатской привилегией, – сварливо произнес Успенский.
– Да, но почему тебе надо так часто ею пользоваться? – Александр думал о реке, слушая Успенского вполуха. – Поторапливайся, симулянт с одним легким.
– Капитан, та девушка из Люблина… Почему ты не воспользовался ее расположением? – (Александр не ответил.) – Знаешь, капитан, мне все равно пришлось заплатить за нее. По крайней мере, мог бы попользоваться ею. Просто из уважения ко мне, черт возьми!
– В следующий раз буду более деликатным.
Успенский придвинулся к нему:
– Капитан, что с тобой не так? Ты разве ее не видел? Не видел ее сиськи и задницу? Остальные части такие же сочные.
– Да?
– Ты не посчитал ее…
– Не мой это тип.
– А какой твой тип, капитан? Если ты не против моего вопроса. В борделе можно встретить любой тип.
– Мне нравятся те, что не бывают в борделе.
– О господи! Идет война!
– Мне есть чем занять голову, лейтенант.
– Хочешь, чтобы я рассказал тебе о польской девушке? – Успенский откашлялся.
Улыбаясь и глядя перед собой, Александр сказал:
– Расскажи, лейтенант. И не упускай подробностей. Это приказ.
Успенский говорил пять минут. Когда он закончил, Александр немного помолчал, осмысливая то, что услышал, а потом спросил:
– Это лучшее, на что ты способен?
– Рассказ занял больше времени, чем сам перетрах! – воскликнул Успенский. – Я что, Цицерон?
– Ты и рассказчик-то неважный. Наверняка секс не может быть таким скучным, или я просто забыл, как это происходит?
– Забыл?
– Вообще-то, вряд ли.
– Так расскажи мне свою историю.
Александр покачал головой:
– Те истории, которые я мог бы рассказать тебе, я забыл. А истории, которые помню, рассказать не могу. – Александр почувствовал на себе упорный взгляд Николая. – Что? – Он пошел быстрее. – Вперед, ребята! – крикнул он своему отряду. – Не умирайте у меня на глазах, мать вашу! Быстрее! Раз-два! Нам осталось еще двадцать километров. Не мешкайте! – Он глянул на Успенского. – Что? – рявкнул Александр на лейтенанта, продолжавшего таращиться на него.
– Капитан, кого ты там оставил?
– Дело не в том, кого я оставил, – ответил Александр, прибавляя шаг и крепче сжимая автомат. – А в том, кто оставил меня.
Они подошли к мосту к вечеру третьего дня. Немедленно в дивизию Украинской группы был отправлен связист для прокладки провода от высшего командования к батальону Александра.
Александр встал до рассвета. Он сидел у берега реки шириной не более двухсот футов и смотрел на небольшой, безобидный с виду мост – старый, деревянный, некогда белый мост.
– Мост к Святому Кресту, – прошептал Александр.
Ранним воскресным утром на мосту никого не было; за рекой в отдалении виднелись церковные шпили городка Святокрест, а за ними – могучие дубы на склонах Святого Креста.
Александр намеревался дождаться дивизии Украинской группы армии, но потом передумал. Он собирался перейти реку первым, ни перед чем не останавливаясь.
Все казалось мирным. Трудно было поверить, что через день, на следующее утро, небо, земля и вода наполнятся кровью его бойцов. «Может быть, на той стороне нет немцев, – думал он, – и тогда мы сможем перейти реку и укрыться в лесу. Американцы вошли в Европу два месяца назад. В конечном итоге они окажутся в Германии. Все, что мне нужно сделать, – это продержаться, чтобы попасть в руки американцев…»
На одном из этих мостов в другое воскресенье мог сидеть художник, рисуя семьи, плывущие по реке в небольших лодках: женщин в белых шляпах, мужчин с веслами, маленьких детей в белых костюмчиках. На его картине, возможно, одна женщина в голубой шляпе. Возможно, ребенку около года. Женщина держит ребенка на руках и улыбается, а мужчина улыбается ей в ответ и гребет чуть быстрее, кильватер за ними расширяется, сверкает серебристый след, и художник запечатлевает все это.
В это утро Александру больше всего хотелось, чтобы вернулось его детство. Он чувствовал себя восьмидесятилетним стариком. Когда в последний раз он бежал куда-нибудь с улыбкой? Когда в последний раз он бежал куда-нибудь без оружия в руках? Когда в последний раз он спокойно переходил улицу?
Он не хотел отвечать на эти вопросы, если только после переправы по мосту в Святокрест.
– ОТКРЫТЬ ОГОНЬ! ОТКРЫТЬ ОГОНЬ!
На следующий день они погибали в реке под ураганный грохот вражеского огня, и погибали быстро. Его пехота двинулась первой, и ей нужна была немедленная поддержка.
