– Его дом примерно в миле отсюда. Я не общаюсь с живущими там людьми, они настоящие снобы, но, если хочешь, я могу отвезти тебя туда, чтобы ты посмотрела на это место.
– За домом был лес?
– Уже нет, – ответила Эстер. – Теперь там дома. Лес был хороший. У Александра был друг…
– Тедди? Или Белинда?
– Похоже, ты знаешь все о его жизни?
– Не все, – вздохнула Татьяна. – Я ничего не знаю о том, где он сейчас.
– Что ж, Тедди погиб в сорок втором в битве за Мидуэй. А Белинда стала фронтовой медсестрой, и сейчас она в Северной Африке. Или в Италии. Или там, где в настоящее время находятся эти войска. Бедный Александр! Бедный Тедди! Бедный Гарольд! – Эстер покачала головой. – Глупый Гарольд. Вся его семья погибла, и этот мальчик, этот невероятный золотой мальчик… У тебя есть фотография?
Татьяна покачала головой:
– Он остался таким, каким был, Эстер. Значит, вы не получали вестей от него?
– Конечно нет.
– А что-нибудь о нем?
– Ни слова. А что?
Татьяна неохотно поднялась:
– Нам действительно пора ехать.
В вагоне поезда, идущего в Нью-Йорк, Викки уставилась в окно.
– В чем дело, Вик?
– Ни в чем. Просто вспоминала… Когда я впервые встретила тебя, ты показалась мне такой незатейливой, если не считать потускневшего шрама у тебя на лице.
Глядя на своего малыша, Татьяна положила ладонь на колено Викки:
– Я действительно незатейливая. Просто мне надо выяснить, что произошло с моим мужем.
– Ты говорила мне и Эдварду, что он погиб.
Татьяна смотрела в окно, пока поезд мчался под дождем мимо летних полей и домиков Массачусетса.
«Ты искал меня?» – однажды спросила она его, и он ответил: «Всю свою жизнь».
Больше она ничего не сказала, но, откинув голову на спинку сиденья и гладя Энтони по волосам, закрыла глаза, просидев так до вокзала Гранд-Сентрал.
Холодным осенним днем, находясь в дебрях горных лесов, за сотню километров и шесть недель пути от моста к Святому Кресту, Александр с бойцами три часа были под огнем противника.
Они жили в лесу и спали в лесу, устанавливая брезентовые палатки, когда бой прекращался, или, завернувшись в шинели, ложились прямо на землю, если сражение шло несколько дней. Они разводили костры, однако провизии было явно недостаточно. Кролики разбегались от шума выстрелов, и рыбы в ручьях было маловато. Но по крайней мере, в ручьях можно было мыться. Сезон черники прошел, и многие солдаты сильно мучились животом от плохо приготовленных грибов. В конечном счете Александр запретил использовать грибы в пищу. На холмистой местности телефонная связь часто прерывалась, и продуктовых и иных припасов не хватало. Александру приходилось самому делать мыло из свиного жира и золы. Но солдаты не придавали значения чистоплотности и борьбе со вшами. Они знали о том, что тиф имеет отношение к вшам, но предпочитали съедать свиной жир, и к черту мыло! Следы пороха, грязь и кровь неделями оставались на их лицах и телах. У всех была траншейная стопа, так как ноги солдат никогда не бывали сухими.
Батальон в одиночку пробивался к перевалам в горах, чтобы перейти на ту сторону, однако немцы занимали позиции на высотах, как это было в Синявине и Пулкове, и без особого труда отбрасывали назад бойцов Александра.
Однако до этого они с большим трудом продвигались вперед. Неожиданно немцы остановили их у подножия холмов, и батальон не смог пробить оборону нацистов, даже дважды получив подкрепление в живой силе и амуниции. В течение восьми дней подкрепления не было. Среди залпов огня с утра до вечера по лесу разносились голоса немцев. Не только выше их, но слева и справа. Александр начал подозревать, что противник не просто держит линию обороны, но пытается окружить их. Бойцы Александра не продвинулись по лесу ни на шаг, и опять наступала ночь.
Александру необходимо было выбраться из тупика, иначе этот лес стал бы его могилой. Он уже стал могилой для Веренкова. Бедняга почти не видел врага, стреляя вслепую, и не смог вовремя уйти в сторону. Судьба привела его в эти леса, и он остался здесь навеки. Александр с Успенским похоронили товарища в воронке от убившей его гранаты и воткнули в землю палку с его каской.
– Что там за люди, мать их? – вдруг спросил Александр, когда стрельба смолкла. – Клянусь, я слышу русскую речь! Или у меня галлюцинация, Успенский? Послушай!
– Я слышу звуки рвущейся бумаги. Это немецкий пулемет.
– Да, но послушай еще. Сейчас зарядят другую ленту, и ты услышишь отрывистые команды на русском. Богом клянусь, это русский!
Успенский с сочувствием взглянул на Александра:
– Скучаешь по России, капитан?
– Ох, твою мать! – ругнулся Александр. – Говорю тебе, это русский!
– Думаешь, мы стреляем в русских?
– Не знаю. Это нелепо. Как они могли сюда попасть?
– Гм… Капитан, ты слышал о власовцах?
– Власовцы?
– Советские военнопленные или партизаны, перешедшие на сторону противника.
– Да, я слышал о них, – признался Александр.
