– Таня, – быстро вытираясь, сказал он, – ты не понимаешь. Что, ты думаешь, этот поисковый отряд сделает, когда проедет еще пять миль по дороге, остановит фургон Красного Креста и обнаружит, что тебя там нет? Ты думаешь, все будет идти по-прежнему? Твои друзья, не знающие, что надо что-то скрывать, скажут, что недавно ты пересела в кузов фургона. И через сорок секунд отряд направит сюда бронированный автомобиль. Десять солдат, две собаки, десять автоматов, десять пистолетов. А теперь пойдем, пожалуйста. Надо как можно дальше отойти от них. У тебя есть компас, карта?
– Думаешь, они будут конфликтовать с советскими властями?
Какое-то время Александр молчал.
– Не думаю, – наконец сказал он. – Им не нравится предавать огласке свои тайные замыслы. Наверняка они допросят американцев, но не станут возиться с ними. Пошли.
Вытершись полотенцем, они накинули одежду и побежали в лес.
Татьяне казалось, они проблуждали по ночному лесу не один десяток километров. Александр шел впереди, ножом расчищая тропу. Она упорно брела следом. Иногда на открытых участках леса они бежали. Много времени уходило на преодоление густого подлеска. Для освещения пути он на три секунды включал фонарик, часто останавливался и прислушивался, а потом продолжал путь. Ей хотелось передохнуть. Ноги не шли. Замедлив шаг, он спросил:
– Устала?
– Немного. Мы можем отдохнуть?
Он взглянул на карту местности:
– Мне нравится наше местоположение, мы сейчас намного западнее, чем они могут ожидать, но почти не продвинулись на юг. Прилично ушли в сторону.
– Почти не приблизились к Берлину.
– Да, это так. Но мы отдалились от них, и это хорошо. – Александр свернул карту. – У тебя нет палатки?
– У меня есть плащ-палатка. Можем сделать навес. – Она помолчала. – Хорошо бы найти сарай. Земля такая сырая.
– Давай попробуем. Будет теплее и суше. За лесом начнутся фермы.
– Значит, надо идти дальше?
Александр поднял ее и на миг прижал к себе:
– Да. Надо еще немного пройти.
Они медленно пошли через лес.
– Александр, сейчас полночь. Сколько миль на запад мы, по-твоему, прошли?
– Три. Еще через милю начнутся поля.
Она не хотела говорить ему, что ей страшно в лесу с его тресками и скрипами. Возможно, он не помнил ее историю, однажды рассказанную ему, как она девочкой заблудилась в чаще. Он тогда был тяжело ранен и, вероятно, не запомнил, как она рассказывала ему об ужасе, испытанном когда-то в лесу.
Они вышли в поле. Ночь была ясная. Татьяна различила на дальнем краю силуэт силосной башни.
– Пройдем через поле, – предложила она.
Александр заставил ее обойти поле. Он сказал, что перестал доверять полям.
Сарай стоял в сотне метрах от дома. Отодвинув задвижку, Александр дал ей войти. Удивленно заржала лошадь. Внутри было тепло, пахло сеном, навозом и несвежим коровьим молоком. Эти запахи были знакомы Татьяне по Луге. Опять ее пронзила печаль. Все, что Америка почти заставила ее забыть, теперь вспоминалось рядом с ним.
Александр пододвинул лестницу к сеновалу над коровами и подсадил Татьяну.
Сидя на сеновале, Татьяна достала флягу воды, попила и напоила Александра.
– Есть что-нибудь еще? – спросил он.
Она с улыбкой порылась в рюкзаке и достала пачку «Мальборо».
– А-а-а, американские сигареты, – сказал он, прикуривая.
Ни слова не говоря, он выкурил три сигареты, а она в изнеможении лежала на сене и смотрела на него. У нее закрывались глаза.
Открыв глаза, она увидела устремленный на себя взгляд, исполненный большой любви. Она подползла к нему на четвереньках и угнездилась в его могучих руках, слыша у самого уха его шепот:
– Ш-ш-ш.
Они ничего не говорили. Снова быть в объятиях Александра, вдыхать его запах, слышать его дыхание, его голос…
– Ш-ш-ш, – продолжал шептать он, снимая с нее косынку, сетку для волос, вынимая шпильки, отчего волосы рассыпались по плечам.
Он запустил пальцы ей в волосы и закрыл глаза. Возможно, он представлял себе, что волосы у нее не темные, а снова белокурые.
То, как Александр прикасался к ней сейчас, наводило на мысль, что он был слепым и еще не прозрел. Он обнимал ее в каком-то немыслимом приступе удушья, не имеющем почти ничего общего с любовью или страстью, но, может быть, связанном с тем и другим. Это объятие не было сплавом, оно было столкновением муки, горького облегчения и страха.
Татьяна понимала, что Александра обуревали мысли, но, не в силах ничего сказать, он просто сидел на сене, раскинув ноги, а она опустилась на колени перед ним, припав к нему. То и дело он шептал:
– Ш-ш-ш, – не ей, не Татьяне, себе.
Продолжая обнимать дрожащими руками, Александр опустил ее на солому. Татьяна чуть дышала, ее тело содрогалось. Дать волю чувствам или сдержаться…
Они не знали, что им делать: раздеться? Остаться в одежде? Она не могла пошевелиться, да и не хотела. Он приник губами к ее шее, вцепился в ее тело, разорвал на ней рубашку, обнажив груди и припав к ним вожделеющим ртом. Ей хотелось прошептать его имя, застонать. По ее щекам струились слезы.
