Он снял с себя и с нее только то, что мешало. Он скорее не вошел в нее, а распахнул. Ее рот застыл в немом кричащем «О!», руки вцепились в него, и сквозь горестный шепот, сквозь крик желания Татьяна чувствовала, что Александр в полнейшем исступлении предается любви с ней, словно его снимают с креста, к которому он еще прибит гвоздями.
Его объятия, его яростные неослабные движения были такими настойчивыми, что Татьяна чувствовала, что сейчас потеряет сознание.
О господи, Шура, пожалуйста… Ее губы беззвучно шевелились.
Но по-другому быть просто не могло.
Мощная разрядка, испытанная Александром, далась Татьяне ценой кратковременного умопомрачения, и она закричала, оглашая своими воплями сарай, реку, небеса.
Он остался лежать сверху, не двигаясь. Тело его дрожало. Ближе они быть не могли. И все же она еще сильнее прижимала его к себе… А потом…
– Ш-ш-ш, ш-ш-ш, – зашептала Татьяна.
Они оба уснули, так и не обменявшись словами.
Она проснулась оттого, что он снова был в ней. Ночи, благословенной богами, не хватило.
Татьяна расстелила на сене плащ-палатку. Александр раздел Татьяну. В кромешной тьме она плакала и плакала, растянутая на дыбе его неутоленной страсти.
Снова и снова ее брали в плен и отпускали, чтобы дать вздохнуть. Снова и снова она пылала в объятиях Александра, выкрикивая снова: «О Шура!..» Бесконечно, бесконечно.
Во время краткой передышки он не разжимал объятий, и она продолжала рыдать.
– Тата, что может подумать мужчина, если его жена всякий раз плачет, когда он занимается с ней любовью? – шепотом спросил он.
– Что он единственный родной человек для его жены, – всхлипывая, ответила Татьяна. – Что он вся ее жизнь.
– Как и она – его жизнь, – подхватил Александр. – Ты не видишь его слез. – Его лицо было спрятано у нее на груди.
Ночи не было. Были только сумерки; небо стало голубым, затем лавандовым, а потом снова розовым в течение нескольких быстротечных минут. Ночь была слишком короткой.
Поэтому им не хватило всей ночи, чтобы вспомнить кабинет доктора Мэтью Сайерза, Лисий Нос, болота Финляндии, Стокгольм, карцер в Морозове, десять гран морфия для Слонько, поход через Европу с Николаем Успенским.
А также реку Вислу, леса и горы Святого Креста.
– Не говори больше ничего, – сказала Татьяна поникшим голосом. – У меня нет сил это слышать.
– А у меня нет сил рассказывать.
Узнав про Пашу, Татьяна не могла ни говорить, ни смотреть на Александра. Она лежала на боку, поджав ноги к груди, а он со спины шептал ей:
– Мне жаль, Таня. Мне жаль. – (Убитая горем, Татьяна лишь вздыхала.) – Перед тем как встретить его, я умирал в сорок четвертом. Ты не представляешь, что кипело у меня внутри, когда я переправлял мой штрафбат через каждую долбаную реку в Польше.
– Александр, что бы я ни отдала за штрафбат.
Он поцеловал ее теплую кожу между лопатками. Она еще больше сжалась, словно стремясь вернуться в лоно, которое некогда делила с братом.
Александр даже не пытался расслабить ее, чтобы вернуть в то место, которое она делила с ним.
Александр не спал, а скорее пребывал в полузабытьи, пока Татьяна, опершись на локоть, разглядывала его шрамы. Не желая будить его, она не могла удержаться от прикосновений. Ее до глубины души поразили отметины на его теле. Как может тело вынести все это и все-таки жить – исхудавшее, израненное тело, с расходящимися швами, но все же живое?
Она осторожно проводила ладонью по его телу сверху донизу, потом снова возвращалась к рукам, а сама смотрела в его спящее лицо.
«Наступает один момент, момент вечности, прежде чем мы узнаем правду друг о друге. Этот простой момент двигает нами по жизни – то, что мы чувствовали на грани нашего будущего, стоя над бездной, прежде чем осознали, что любим. Прежде чем точно осознали, что любим навсегда. Прежде чем умерла Даша, умерла мама, умер Ленинград. Прежде Луги. Прежде божественного Лазарева, когда чудо твоей любви сплавило нас на всю жизнь. Прежде чем все это случилось, мы с тобой гуляли по Летнему саду, и время от времени моя голая рука касалась твоей руки, а иногда ты что-то говорил, и это позволяло мне взглянуть в твое лицо, в твои смеющиеся глаза, заметить твои губы, и я, не тронутая мужчиной, пыталась представить себе, как твои губы прикасаются ко мне. То, что в ленинградскую белую ночь я влюбилась в тебя в Летнем саду, стало моментом, двигающим меня по жизни».
Проснувшись, он увидел ее.
– Что ты делаешь? – прошептал он.
– Сторожу тебя, – прошептала она в ответ.
И он закрыл глаза, потянулся к ней и взял ее, почти не просыпаясь, а потом крепко уснул.
На следующее утро, на рассвете, пришел фермер доить коров. Они тихо лежали на сеновале, прислушиваясь. После его ухода Татьяна оделась, спустилась по лестнице и надоила молока для себя и Александра в мерную чашку для лекарств. Он спустился с ней, держа в каждой руке по пистолету.
Они напились молока.
– Господи, таким худым я тебя еще не видела! Выпей еще.
– Ты такая пышная, такой я тебя не видел. – Он наклонился к Татьяне, сидевшей на низкой скамейке. – У тебя выросла грудь.
– Наверное, это материнство, – пробормотала она, целуя его.
