Несколько дней спустя Дмитрий принес ему новость о его матери: «Заключена в тюрьму без права переписки».
Александр вспомнил старушку Тамару и ее мужа. Он знал, что это значит. В присутствии Дмитрия он оставался спокойным, но той ночью оплакивал свою мать.
С помощью отца Дмитрия им удалось на пять минут попасть в следственную тюрьму под предлогом посещения отца Дмитрия и подготовки школьного доклада об успехах Советского государства в борьбе с подстректелями и предателями социалистического дела.
Одним невероятно солнечным и теплым июньским днем Александр на несколько минут увиделся с отцом. Он рассчитывал на десять минут, может быть, одну или две наедине с ним, но получил одну или две минуты в компании с Дмитрием, отцом Дмитрия и другим надзирателем. Никакого уединения для Гарольда и Александра Баррингтонов.
Александр заранее обдумал то, что хотел сказать отцу, и эти несколько фраз врезались в его память так прочно, что их не смогли изгладить ни тревога, ни страх.
«Папа! – хотел он сказать отцу. – Однажды, когда мне было семь, мы все вместе поехали на Ревир-Бич, помнишь? Я плавал так долго, что у меня зубы стучали от холода, и мы с тобой вырыли в песке большую яму и соорудили песчаную отмель, а потом дождались прилива, когда яму заполнил океан. Мы сильно обгорели за эти часы на пляже, а потом катались на потрясающих американских горках – три раза! – и ели сахарную вату и мороженое, пока у меня не заболел живот. От тебя пахло песком, соленой водой и солнцем. Ты держал меня за руку и говорил, что от меня тоже пахнет морем. Это был самый счастливый день в моей жизни, и этот день подарил мне ты. Когда я закрываю глаза, то вспоминаю именно его. Не беспокойся за меня. Со мной все будет хорошо. Не беспокойся ни о чем».
Но в тот момент Александр не был с отцом наедине. Он побоялся, что эмоции Гарольда встревожат охрану. К счастью, апатичный надзиратель не искал подвоха.
По-английски говорил только Гарольд, но перед тем Александр спросил у надзирателя:
– Можно заключенный скажет кое-что по-английски?
Надзиратель поворчал, однако согласился:
– Ладно. Но побыстрее. У меня мало времени.
– Скажу что-нибудь короткое по-английски. – Схватив Александра за руки, с глазами, полными слез, Гарольд слабым голосом прошептал: – Хотел бы я умереть за тебя, о Авессалом, сын мой, сын мой!
Ничего не сказав и сморгнув слезу, Александр отступил. Эти несколько кратких минут в голой бетонной камере, когда он пытался держать себя в руках, стоили Александру расколотого зуба и частички его бессмертной души. «Я люблю тебя», – прошептал он одними губами, и дверь закрылась.
После этого Дмитрий ни на шаг не отходил от Александра, и это помогало. Александр нуждался в друге.
В скором времени Дмитрий заговорил о планах, как им с Александром выбраться из Советского Союза. Поскольку многое из сказанного Дмитрием перекликалось с тем, что Александр уже планировал, он не видел причин останавливать Дмитрия, как не видел причин не взять его с собой. Вдвоем легче сражаться, легче страховать друг друга, прикрывать тыл. Так представлял себе это Александр. Что Дмитрий станет его товарищем в борьбе. Что будет прикрывать его спину.
Однако Александр был терпелив, а Дмитрий нет. Александр понимал, что должно наступить подходящее время и что оно наступит. Они обсуждали поездку на поезде до Турции, зимнее путешествие в Сибирь и переход по льду Берингова пролива. Они обсуждали Финляндию и в конечном итоге остановились на ней. Это был ближайший и наиболее доступный путь.
Каждую неделю Александр ходил проверять своего «Медного всадника». Что, если кто-то наткнулся на книгу? Что, если кто-то считает ее своей? Он поневоле чувствовал, что его деньги в ненадежном месте.
После окончания средней школы Александр с Дмитрием решили записаться на трехмесячные курсы подготовки в офицерскую кандидатскую школу, ОКШ, при Красной армии. Это была идея Дмитрия. Он считал это верным способом привлечь внимание девушек. Александр же думал, что это поможет попасть в Финляндию, если Советский Союз вступит в войну с Финляндией, что казалось вполне вероятным. СССР не нравилось иметь иностранное государство, исторического врага, всего в двадцати километрах от Ленинграда, вероятно величайшего русского города, как полагал Александр. Грубость инструкторов, суровый график учений, постоянные унижения со стороны сержантов – все это было призвано сломить твой дух еще до начала войны. Унижение было переносить труднее, чем бег под дождем, холод и соленый пот. Но хуже всего было, когда тебя будили после сигнала отбоя, заставляя стоять часами, пока какой-нибудь долбаный курсант получал выговор за нечищеные сапоги.
Александр узнал и о недостатках ОКШ, и о лидерстве, и об уважении. Он научился помалкивать, содержать свой шкафчик в чистоте, не опаздывать и говорить: «Есть, командир!» – когда хочется сказать: «А пошел ты!» Александр узнал также, что он сильнее, быстрее и проворнее других курсантов, что он более опрятен и спокоен в напряженной ситуации и что он боится меньше других.
