– Олух! Мой день рождения был неделю назад. – Она улыбается. – Мы уже праздновали. Ты на мне женился. Помнишь?
Он хватает ее в охапку и поднимает с земли, усыпанной сосновыми иглами.
Она обнимает его:
– Хорошо-хорошо. Я выпью немного водки с тобой.
– Нет, страшно много. Мы поднимаем наши чашки… – Он наливает обоим на полянке у костра, она выжидающе стоит на коленях на одеяле. Он опускается на колено перед ней. – И мы выпьем за нашу чудесную жизнь.
Татьяна поднимает свою чашку:
– Хорошо, Шура. Давай выпьем за нашу чудесную жизнь!
«Комната совершенно белая. Белые занавески едва колышутся. Окно закрыто. Ветра нет. Нет сквозняка. Нет розового прозрачного воздуха.
Я сижу на полу моей совершенно белой комнаты. Бежевая дверь закрыта. Серебристый замок защелкнут. На шарнирах ржавчина, и они поскрипывают.
Открываю и защелкиваю.
Перед собой я держу черный брезентовый рюкзак, и в нем живет
Я сижу на полу из серой плитки в своей палате, а меньше чем в часе езды стоит Медвежья гора. И деревья на горе цвета сепии и киновари освещены медным закатным солнцем. Совсем как его глаза с медным отливом и красные губы. Я умею играть на Овечьем лугу в бейсбол деревянной битой. Как играл он, когда был мальчишкой…
Скаутом.
Я умею вязать простой бегущий узел, которому он научил меня.
Я умею залезать на деревья.
Я умею качаться под серебряной луной и фиолетовым небом.
Через мое окно сразу за красным, белым и синим цветами американского флага, за золотой дверью и коралловой готикой Эллиса видно сверкание лазурной бухты, переходящей в море, а потом в ревущий океан.
Мои цвета простираются от луны до солнца, от ржавчины до неба. Нас разделяют океаны, пока нас подхватывает круговерть моей прежней и будущей жизни. Круговерть неба, и тумана, и льда. Лед треснул, и из него сочится кровь. Ты подо льдом. И я тоже.
Я сижу на полу из серой плитки, дотрагиваясь до черного брезента, металлического обода пистолета, пожелтевшей бумаги твоей записной книжки, твоих хрустящих зеленых долларовых купюр.
Я дотрагиваюсь до фотоснимка, на котором ты и я, новобрачные, словно летим друг к другу на красных крыльях прометеева огня.
Снаружи воет сирена, мяч ударяется о биту, плачет ребенок, кровоточит серый лед. Я остаюсь на полу с черным брезентовым рюкзаком у ног. Навечно остаюсь на полу, почернев от своей печали».
– Таня, что случилось?
У открытой двери Таниной комнаты стоит Викки. Энтони возится с игрушками на полу, а рядом лежит Татьяна.
– Ничего.
– Ты сегодня работаешь?
– Встаю, встаю.
– Что с тобой случилось? – испуганно повторила Викки.
– Да так, – ответила Татьяна.
Она понимала, что выглядит ужасно, глаза так распухли, что она почти ничего не видела.
– Восемь часов! Ты плакала? День еще не начался!
– Дай мне одеться. Мне пора делать обход.
– Хочешь поговорить?
– Вовсе нет. Все хорошо. Сегодня у меня день рождения. Мне двадцать.
– Ты поэтому такая? С днем рождения! Почему не сказала раньше? Что такого ужасного в твоем дне рождения?
– Не могу поверить, что мы поженимся в мой день рождения! – воскликнула она.
– Так ты никогда меня не забудешь.
– Разве тебя можно забыть, Александр? – нежно прильнув к нему, спрашивает она.
Она стоит в льющемся через витраж свете, ее волосы, ее душа парят в воздухе.
Татьяна не отмечала день рождения. Весь день она работала, а вечером играла со своим почти годовалым сыном. Ночью, отдернув занавески и открыв окно, чтобы в комнату влетал соленый воздух, Татьяна опустилась у кровати на колени, сжимая в руке обручальные кольца, висящие у нее на груди. Она уже почти год жила в Соединенных Штатах. В ночь своего двадцатого дня рождения Татьяна села на пол в своей комнате и впервые с отъезда из Советского Союза достала из черного рюкзака все вещи: заряженный пистолет немецкого производства, книгу с поэмой «Медный всадник», русско-английский разговорник, его фотографию, их свадебные фото, его офицерскую фуражку, а также все мелочи из карманов.
Тут она и обнаружила медаль Героя Советского Союза, принадлежавшую некогда Александру.
Она долго непонимающе смотрела на нее, потом вышла в коридор, чтобы разглядеть медаль под лампой – не ошиблась ли она?
Настало утро, прошел весь день. Было тепло. Вода в бухте сверкала. А Татьяна продолжала рассматривать медаль. Она просто онемела. Неужели она ошибается?
С той же ясностью, как она видела парусники в бухте, Татьяна увидела медаль на гимнастерке Александра, висящей на спинке стула у его больничной койки в тот последний вечер, когда они с доктором Сайерзом пришли к нему в палату. Александр сказал тогда: «Завтра к вечеру я вернусь подполковником с наградами». Просияв, Татьяна взглянула на медаль.
Каким образом эта медаль попала в ее рюкзак? Татьяна не могла взять не принадлежавшую ей вещь.
«Что это значит?» – шептала она про себя, не приблизившись к пониманию. По сути, она лишь отдалялась от этого понимания. Чем больше она пыталась ясно мыслить, тем более высокую преграду воздвигал ее разум.
