Лейтенанта Успенского Александр узнавал по его хриплому дыханию и шраму над правым легким, узнавал сержанта Теликова – по белому длинному жилистому телу, а сержанта Веренкова – по коренастому телу, очевидно некогда полностью покрытому черными волосами, а ныне почти полностью покрытому черной щетиной.
Александр предпочел бы, чтобы у них было меньше отличительных черт. Тогда было бы легче терять людей. Одна потеря, одна замена другим бритым, лысым человеком со шрамами.
Батальон Александра начал свой путь на севере России и двигался к Литве и Латвии. К тому времени как они добрались до Белоруссии, ему было приказано поменять фронт и перейти из армии, которой командовал Рокоссовский, в армию Жукова. В равнинной и в основном безлесной Белоруссии немцы оказали сопротивление, какого Александр прежде не видел. В одной только Белоруссии Красная армия потеряла 125 000 бойцов из двадцати пяти дивизий. Батальон Александра продолжал свое продвижение на юг, наконец соединившись с северными дивизиями южной группировки армии Конева.
К концу июня 1944 года, когда пришла новость о высадке в Нормандии американских и британских войск, батальон Александра прошел сто километров за десять дней, разбив четыре немецких батальона по пятьсот человек каждый. За ним ехали советские грузовики с продовольствием, припасами и людьми на смену павшим. Александра было не остановить. Подобно товарищу Сталину, ему необходимо было добраться до Германии. Возможно, Сталин хотел возмездия, но Александр чувствовал, что там его ждет избавление.
Сытый всем по горло и разочарованный, Александр вызвался идти воевать с финнами в Карелии, чтобы быть как можно дальше от Метановых.
Он просил Дмитрия отправиться с ним, говоря об отваге, наградах и повышении по службе, но думал о выстрелах, боли, случайностях.
Верный себе, Дмитрий отказался идти в Карелию, и его немедленно отправили на бойню у Тихвина, где противник намного превосходил в живой силе и технике.
Александра послали с тысячей солдат отбросить финнов от линии снабжения Ленинграда. Шли недели ожесточенных боев, возвращения территории метр за кровавым метром. Наконец, после целого дня орудийного огня, погубившего триста солдат Красной армии, Александр в наступающих холодных сумерках конца сентября оказался один в поле среди убитых советских бойцов вокруг него и мертвых финнов чуть поодаль. Все затихло на Карельском фронте, а люди из НКВД сидели в кустах в полукилометре от линии фронта. Вспышки от горящих снарядов, треск сломанных ветвей деревьев, почерневший от людской крови снег, резкий запах опаленной человеческой плоти, иногда редкие стоны, и Александр в полном одиночестве.
Все было тихо, не считая гула в груди Александра. Он оглянулся: за спиной не было никакого движения. В руках он держал автомат. Он сделал шаг, потом еще и еще. У него были пистолет-пулемет Шпагина, винтовка, револьвер, на нем военная форма. Он шел около леса среди мертвых финнов. Через минуту он мог бы переодеться в финскую форму, снятую с тела мертвого офицера, и взять финский автомат.
Темно. Тихо. Он снова оглянулся. Сотрудники НКВД не приближались ближе.
Всего лишь несколько месяцев с ней. Месяцы. На фоне широкой панорамы его жизни недели, украденные моменты, ночь в Луге, минуты в госпитале, миг в автобусе, белое платье, зеленые глаза – все это лишь взрыв цвета, увиденный краем глаза, красное пятно в углу полотна его жизни. Он сделал еще один шаг. Он не может ей помочь. Ни ей, ни Даше, ни Дмитрию. Ленинград поглотит их всех, и Александр будет проклят, если останется. Еще один шаг. Трупы на развороченных улицах голодающего Ленинграда.
Никакого движения на плоской местности, ни грузовиков, ни дорог, ни людей, только окопы, и поверженные тела, и Александр. Еще шаг в нужном направлении и еще. Теперь он был среди убитых финнов. Наклонись, отыщи высокую фигуру, сними форму, возьми автомат. Откажись от этой ненавистной жизни, еще шаг – и вперед. Иди, Александр. Ты не сможешь ее спасти. Иди.
Не одну минуту простоял он на финской земле среди поверженных врагов.
Ненавистная ему жизнь содержала в себе одну вещь, которую он не мог оставить.
Повернувшись, он медленно пошел назад к своему взводу, ориентируясь по далеким вспышкам фонарей и угасающим кострам… Еще раз оглянулся на финский лес.
Если бы только он нашел путь из России тем холодным сентябрьским вечером в Финляндии, ему не было бы сейчас так тяжело на сердце. Да, он ощущал бы пустоту, но не эту тревогу и тоску.
Сталин готов был отдать Ленинград Гитлеру, борясь за свою жизнь в Москве. В свою очередь, Гитлер заявил, что не станет тратить на Ленинград пули, предпочитая морить людей голодом, и через несколько месяцев улицы города были завалены непогребенными телами. Тела, завернутые в белые простыни и лежащие на заснеженных улицах, казались такими чистыми. Чуть живые жители называли их пеленашками.
