– Ты сказала, мы будем искать квартиру.
– Поедем с нами. Возможно, вернувшись назад, я поищу квартиру.
– Ты такая врунья.
Татьяна рассмеялась:
– Викки, мне хорошо здесь, на Эллисе.
– В этом-то и проблема. Тебе вовсе не хорошо на Эллисе. Ты совсем одна, живешь в одной комнате с ребенком, пользуешься общей ванной комнатой. Умоляю тебя, ты в Америке. Сними себе квартиру. Так делаем мы, американцы.
– У тебя нет квартиры.
– О, ради всего святого! У меня есть дом.
– У меня тоже.
– Ты намеренно не хочешь иметь собственный дом. Потому что это удерживает тебя от знакомства с другими.
– Мне не надо, чтобы меня удерживали от знакомства с людьми.
– Когда ты станешь молодой? Неужели ты думаешь, что будь он в живых, то остался бы тебе верен? Он не стал бы ждать тебя, уверяю. В эту самую минуту он, наверное, отрывается по полной.
– Викки, почему ты воображаешь, будто знаешь все, хотя на самом деле не знаешь ничего?
– Потому что я знаю мужчин. Они все одинаковые. И не говори мне опять, что твой другой. Он солдат. Они хуже музыкантов.
– Музыкантов?
– Не важно.
– Не могу больше с тобой болтать. У меня пациенты. Мне надо ехать в Красный Крест. Я говорила тебе, что нанялась на полставки в американский Красный Крест? Им действительно нужны люди. Может, тебе стоит подать заявление.
– Помяни мои слова. Отрывается по полной. Как следовало бы и тебе.
Они остановились у леса в Восточной Польше, чтобы пополнить боеприпасы и выпить воды.
– Зачем нам все время говорить о Боге, немцах и американцах, о войне и товарище Сталине? – поинтересовался Успенский.
– Мы об этом не говорим, – сказал Теликов. – Это ты говоришь. Ты единственный, кто обсуждает эту фигню. Пока ты не подошел, знаешь, что мы с командиром Беловым обсуждали?
– Что? – спросил Успенский.
– Что легче чистить, окуня или подлещика, и из какой рыбы уха получается вкуснее. Я лично считаю, что из окуня отличная уха.
– Это потому, что ты никогда не ел уху из подлещика. Смотри, ты уронил патроны, когда вставал, – сказал Александр. – Какой же ты после этого солдат?
– Я солдат, которому необходимо лечь с женщиной, капитан. Или встать с женщиной. По сути дела, что угодно с женщиной, – ответил Теликов, поднимая свои магазины с патронами.
– Мы поняли, Теликов. Армия не поставляет женщин на фронт.
– Мы это заметили. Но я слышал, что в восемьдесят четвертом батальоне в нескольких километрах отсюда на юг есть три женщины, медсестры, сопровождающие их с тыла. Почему у нас медики только мужчины?
– Вы банда чертовых зэков. Кто даст вам медсестру? Вас двести. Через час женщина испустит дух.
– Не думаю, что для парней вроде нас это имеет значение, капитан.
– Именно поэтому вы и не получите медсестру, – ответил Александр.
Теликов с удивлением глянул на него:
– Так это из-за вас у нас нет медсестры?
Успенский сказал Александру:
– Я считаю, с вашей стороны нечестно, капитан, что мы должны страдать только потому, что ваши яйца окаменели. Все остальные сделаны из плоти и крови.
– Да, и нам предстоит пролить эту кровь, лейтенант. Хватит болтать о моих яйцах! Прикажи своим бойцам встать на линию огня.
Александр выдвинулся вперед с двумястами бойцами, и к концу июля 1944 года, когда они дошли до Майданека, их осталось восемьдесят.
Они вступили в Майданек, освобожденный советскими войсками за три дня до этого. Нацистский лагерь был расположен на ровном поле бурой травы, и его приземистые длинные бараки напоминали камуфляж. Александр учуял в воздухе приторно-резкий запах горящей плоти, но ничего не сказал, хотя по своим притихшим людям понял, что они тоже почувствовали этот запах.
– Почему они хотели, чтобы мы сюда пришли? – спросил Теликов, подойдя к Александру и пристально вглядываясь вместе с ним через ограждение из колючей проволоки в город Люблин, который находился по ту сторону поля на спуске с холма.
– Высшее командование хочет, чтобы мы видели, с чем имеем дело, прокладывая путь в Германию, – сказал Александр. – Так что у нас нет жалости к немцам.
Успенский спросил, чувствуют ли жители Люблина тот же запах, что и он, и Александр ответил, что они, вероятно, месяцами чувствовали этот запах каждый день.
Лагерь был небольшим и казался почти безмятежным, словно люди покинули его, оставив лишь призраки…
И пепел…
И кости…
И следы газа циклон Б на бетонных стенах.
Кости, бедра и ключицы…
И смотровые отверстия на стальных дверях.
«Баню» с одного края небольшого лагеря.
И печи с общей высокой дымовой трубой с другого края.
Дорожку, связывающую их.
Бараки, их разделяющие.
Дом коменданта.
Бараки СС.
И больше ничего.
В полном молчании мужчины медленно прошли по лагерю, склонив голову, а потом остановились в задней части и сняли фуражки.
– Не могу себе представить, что это был лагерь принудительного труда, а ты? – спросил Успенский у Александра.
– Я тоже не могу.
