Странно, на этот раз мать не поставила на стол подносы. Неважно, поищу какую-нибудь еду в холодильнике. В кухне пусто и прибрано. На центральном островке, том самом, где я рисовал картинку, превратившуюся в пепел, стояли две тарелки, накрытые сверху пластиковыми крышками. На одной из них была бумажка с моим именем, а на другой было написано имя львицы.
Поднимаю крышку: индейка с овощами. Отвратительно, но что делать. Я слишком голоден, чтобы привередничать. В поисках столовых приборов мне пришлось открыть почти все ящики, и только в пятом нахожу то, что искал. Усевшись на высокий табурет, набрасываюсь на еду, даже не разогрев ее. Впрочем, она еще не успела полностью остыть.
Едва я успеваю съесть пару ложек, как в кухню заходит отец.
– Ты сделал то, о чем я тебя просил? – спрашивает он.
Продолжаю есть. Эсэмэски я пишу только Солис и Бенито. Львица не заслуживает моего внимания. Даже несмотря на то, что я немного успокоился и мне стыдно за те синяки, что я оставил ей, но это не отменяет моей злости из-за футболки.
Вспомнился кусочек сэндвича, одиноко плававшего в туалете сегодня утром.
Так, стоп. Мне вообще-то плевать.
Лично я ем.
А она пусть вылезает из своего дерьма сама, как знает.
Я съел две полные ложки и замер. Хоть Бенито и говорит частенько, что у меня нет сердца, но это совсем не так. Оно мне, между прочим, приносит много неприятностей.
На экране телефона светятся три эсэмэски от львицы, отправленные в ту самую ночь, когда я тусил в Goosebump. Почему-то нервничаю из-за того, что она сегодня ничего не ела.
Большой палец в нерешительности зависает над экраном.
Буквы, кажется, только и ждут, когда их сложат в слова, но на экране по-прежнему пусто. Ничего не приходит в голову. Не знаю, что писать. Так происходит каждый раз, когда я пытаюсь что-то выразить: в голове множество слов, они разбегаются в разные стороны, но сформировать какую-то конкретную мысль я не могу. Ничего не злит меня больше этого. Телефон яростно полетел в дальний угол стола.
Отправить эсэмэску Бенито я могу не думая, но на это ушли годы, да и он меня заставлял. Все время подгонял и в конечном итоге я просто потерял терпение.
Помню первое сообщение, которое он от меня получил:
«Еще одно сообщение, и я побью тебя, придурок».
А этот идиот мне тогда еще и ответил. И я побил его, как и обещал. Было это, между прочим, в прошлом году.
Мне потребовалось очень много времени, чтобы начать нормально с ним общаться. И это еще при том, что, когда мы были детьми, я с ним разговаривал. Немного, но все же. А что уж говорить о том дне, когда он узнал, что я без проблем могу разговаривать с Солис? Конечно, он никогда и не сомневался в том, каких усилий мне стоило общение даже с ней.
Не хочу сейчас думать об этом. Вообще не хочу.
Я гляжу на свою тарелку. Ну вот, и есть желание отпало…
После всех этих воспоминаний мне начало выворачивать желудок, и я снова вспомнил о том, каких трудов стоит мне выдавить из себя какую-то жалкую пару слов, как я каждый раз немею от страха из-за необходимости что-то сказать.
Кручу свою тарелку, и она, проскользив по столу, врезается в ту, что предназначалась львице. Бумажка с ее именем соскользнула с крышки и оказалась прямо рядом с моей вилкой. На какое-то мгновение я завис, глядя на ее имя рядом с вилкой.
Хватаю телефон и фоткаю. Фотография получилась размытой, потому что у меня снова трясутся руки. Тогда я вздыхаю поглубже и фотографирую еще раз. В этот раз получилось лучше.
Пролистываю чат с сообщениями от Солис, от Бенито и вот третий чат c The Lioness Bitch. Прикрепляю фото, которое только что сделал, и тут мой палец повис в воздухе.
Дышится с трудом, а мозг и вовсе отказывается соображать. Что за чертова херня со мной творится в очередной раз? Я скоро все зубы себе сломаю, если буду так сильно сжимать челюсти. Закрываю глаза, опускаю большой палец и нажимаю на кнопку.
Ну вот, отправлено.
Я откладываю телефон подальше, со всей силы сжимаю кулаки, чтобы хоть как-то совладать с дрожью в руках, и пододвигаю к себе тарелку с едой.
Почему я так нервничаю? Может, Солис права, любое общение просто сводит меня с ума?
Я вздыхаю и мотаю головой. Да ничего я не боюсь! Кроме, пожалуй, тюрьмы. И вообще, тот факт, что я не говорю, не имеет ничего общего со страхом непонятно чего.
