Отрезав себе кусочек мяса, я сижу и смотрю на бумажку с именем львицы.
Рассеянно жую мясо. Ну вот, теперь оно совсем холодное. Супер.
Как только я насаживаю на вилку еще один кусочек мяса, что-то слева от кухонной двери привлекает мое внимание. Сердце сразу же забилось так сильно, будто словило ритм четкого хип-хопа. А все почему? Просто потому, что она была здесь. Стояла со слезами на глазах у входа в кухню.
Избегаю ее взгляда, будто он обжигал мою кожу зеленым огнем, и сосредотачиваюсь на лежащей в моей тарелке еде. Не знаю, почему у нее слезы на глазах? Не могло ведь одно мое несчастное сообщение довести ее до такого состояния?
Она заходит в кухню так тихо, что ей позавидовала бы и настоящая львица. Я стараюсь не обращать на нее внимания, но чем ближе она ко мне подходит, тем меньше было заметно «мирных» намерений на ее лице.
– Та фотография, что ты прислал. Ты что, серьезно? – дрожащим голосом шепчет она.
Не поднимаю на нее глаз. Она даже не представляет, каких усилий стоило мне отправить ей это.
– Ты мне не нужен! И свои дурацкие фотографии оставь себе! – добавляет она.
Не глядя на нее, насаживаю на вилку еще один кусочек мяса, как вдруг моя тарелка исчезла.
Она пересекает всю кухню, подходит к шкафчику, где прячется мусорное ведро, и выбрасывает в него мою тарелку. Не просто всю еду с нее, а все, вместе с тарелкой.
Глубоко вздыхаю, но уже слишком поздно, мое терпение лопнуло. И пока львица идет обратно, резко втыкаю вилку в стол. У меня было время, чтобы встать и схватить ее за руку, прежде чем она выбросит в мусорку и вторую тарелку. Не выношу этого.
Одной рукой я держал ее руку, другой за волосы.
Ставлю тарелку на стол, и львица следует по такому же маршруту. Она сопротивляется и готова заплакать, но я поднимаю ее и без всяких церемоний усаживаю на табуретку. Затем кладу руку ей на затылок и ставлю тарелку прямо перед ее носом.
Она будет есть, хочет этого или нет.
– Я не буду есть, – шипит сквозь зубы она.
Наклоняю ее голову так, что носом она уже практически задевает еду в тарелке. Из ее глаз закапали слезы, но вдруг она резко отталкивает от себя тарелку, и та, пролетев по столу, с грохотом падает на пол. От неожиданности я отпустил львицу, и она соскочила с табурета, который тоже чуть не упал.
Елена хватает меня за футболку и пялится своим диким кошачьим взглядом. Ее дыхание прерывистое, а из глаз по щекам катятся крупные слезы, но она смотрит на меня не отрываясь. Я замираю на месте.
– Ты ведь даже не знаешь, что происходит на самом деле…
О чем она говорит? Ее наглость постепенно уступала место чему-то другому. Я нахмурился, а львица хватала ртом воздух, будто задыхаясь. Она плачет, а я смотрю, изо всех сил пытаясь удержать себя в руках от внезапно нахлынувшего желания обнять ее трясущиеся от рыданий плечи. Честно сказать, ее поведение меня немного шокирует.
Что же такое должно с ней происходить, раз она даже забыла меня оскорбить, оттолкнуть и послать подальше?
Те несколько произнесенных ею слов, меня заинтриговали, и я ждал продолжения. Но кроме сбивчивого дыхания сквозь слезы ничего так и не услышал.
– Ты… – начинает она, не глядя на меня.
Глубокий вздох. Она глядит на меня так, будто ждет, что я помогу ей выразить мысль, и тогда я поднимаю вверх руку, как бы спрашивая, что она хочет от меня услышать.
Она хмурится.
– Что? – спрашивает Елена сухо.
Вот если что и нервирует меня больше всего на свете, так это то, когда с первого раза не понимают, что я хочу сказать. Еще одна причина общаться как можно меньше: никто даже пальцем не пошевелит, чтобы постараться вникнуть в то, что я хочу донести.
