Несколько причин побудили меня отказаться от должности режиссера. 1) Должность эта была несходна с моим уступчивым и открытым характером. Режиссер – посредник между начальством и своими товарищами; ему следует угождать и той и другой стороне, а возможно ли это? Если он, положим, даже по своему убеждению иногда склонится на одну сторону, то непременно возбудит неудовольствие в другой. Самолюбие артиста – самое раздражительное чувство; а тут самолюбие двух полов! Кто не знает, каково женское самолюбие!.. Попробуй, например, режиссер оказать предпочтение талантливой актрисе – какой крик поднимут ее бездарные соперницы! Осмелься сказать постаревшей Агнессе, что ей пора перейти на амплуа пожилых дев или благородных матерей, – она в своем ослеплении готова тебе глаза повыцарапать. Заметь какому-нибудь небольно грамотному, хотя и талантливому актеру, что он говорит бессмыслицу, что другой не понимает характера своей роли или одет не так, как следует, или… но всех примеров не перечтешь.
Не говоря уже о женских костюмах, которые ради кокетства так часто искажаются на сцене; о закулисных дрязгах и мелочах, которых нет возможности перечесть. Отец мой, как я уже выше говорил, был тоже режиссером, но занимал эту должность не более двух лет, вероятно, по той же самой причине, по которой и я отказался.
2) Эта хлопотливая должность отторгла бы меня от моей семьи, в которой было всё мое счастие; я бы должен был ежедневно оставлять свою молодую жену, детей – утром и вечером: режиссер даже ночью, как брандмейстер, не может поручиться, чтоб его не потревожили по случаю внезапной болезни кого-нибудь из артистов, и он зачастую в полночь должен отправляться в типографию, чтобы при перемене спектакля изменить напечатанную уже афишу.
3) Сделавшись таким неусыпным тружеником, я бы не мог успевать как актер и должен был бы отказываться от многих ролей, потому что у меня физически не доставало бы времени их приготовлять, а я душой любил свое искусство.
4) В то время брат мой и его жена занимали первое амплуа; я легко мог быть пристрастен относительно их обоих, по родственному чувству: мог подчиниться их влиянию и, вследствие того, быть несправедливым к моим товарищам. Если б я даже действовал по своему убеждению, то и тут бы я, конечно, не избег нареканий[58].
Наконец, 5) мне бы тогда надобно было заниматься только сочинением рапортов, рапортичек, требований и прочих пустяков и бросить перо водевилиста, а писать для сцены была у меня страстишка с малолетства. Может быть, мои критики-антагонисты скажут по этому случаю: «Ну, тут еще не велика потеря». И может быть, они будут правы; да мне-то самому это занятие доставляло удовольствие!
Итак, в виду вышеизложенных причин, я не задумался отказаться и от почетной должности, и от материальных выгод. Впоследствии, при другом директоре, мне два раза вновь предлагали эту должность, но я не изменил своим убеждениям.
В этот же промежуток времени меня пригласили занять должность учителя драматического искусства в Морском корпусе. Такого класса до тех пор никогда не бывало ни в одном из военно-учебных заведений; и вот по какому случаю устроился там этот класс. Однажды покойный государь Николай Павлович заехал в Морской корпус; расспрашивая некоторых старших гардемаринов, готовившихся к выпуску, он обратил внимание на дурной выговор и вообще неясное произношение у некоторых из них и тут же сказал адмиралу Крузенштерну, бывшему тогда директором корпуса:
– Иван Федорович, они у тебя дурно говорят, бормочут, съедают слова. Нельзя ли этому пособить? Пригласи кого-нибудь из актеров с ними заниматься; пусть он заставляет их читать вслух стихи или хоть театральные пьесы, чтобы обработать их выговор.
Воля государя, разумеется, не могла остаться без исполнения, и адмирал Крузенштерн предложил мне взять на себя эту обязанность. Я согласился, и таким образом устроился в корпусе постоянный класс декламации, один раз в неделю.
Я занимался с гардемаринами по два и по три часа в неделю: заставлял их читать Пушкина, Грибоедова, Гоголя, Кукольника, Полевого и других; давал им выучивать целые сцены; а на Рождество или на Масленицу устраивал домашние спектакли – у меня до сих пор еще сберегаются печатные афиши этих спектаклей. Многие из тогдашних юных моряков теперь давно уже контр– и вице-адмиралы и их доблестные имена красуются на страницах истории русского флота.
Занятия мои в Морском корпусе продолжались года полтора; по смерти Крузенштерна, хотя этот класс и был отменен, меня ежегодно приглашали устраивать домашние спектакли как в Морском корпусе, так равно и в Пажеском и других кадетских корпусах.
В продолжение моей долговременной службы никого из моих товарищей чаще меня не приглашали для постановки домашних спектаклей, начиная с высочайшего двора и аристократических домов до солдатских спектаклей в казармах включительно. Вообще об этих домашних спектаклях я поговорю подробнее впоследствии; теперь снова обращусь к моей сценической деятельности.
