Благодарю, душечка Петя, за скорый ответ и участие. Кажется, однако ж, несмотря на твое ходатайство, «Синичкина» у меня без всякой причины хотят изуродовать и верно уж теперь в этом успели. По письму Песоцкого, завтра должна пьеса возвратиться; издатель пишет, будто
Французы у нас счастливее меня: им Евстафий Иванович (Ольдекоп) панталоны оставил, а мне – нет; даром что я, еще довольно кстати, сделал аппликацию из «Ревизора». Да что же общего находит почтенный цензор между панталонами и «Федором Алексеевичем»?! Стало быть, этак нельзя будет называть действующих лиц ни Иваном Петровичем, ни Николаем Ивановичем? Ужасные придирки! Явные интриги!
Твой «Дом» и на московской стороне со всех сторон понравился[59]: аплодировали беспрестанно и нас с Орловым вызвали. Илья в «Копейкине» размалевал
«Тоска по родине» [Верстовского] по своему содержанию наводит тоску, а по музыке иным очень большие способности оказывает ‹…› И, в самом деле, есть нумера хорошие – когда иногда выглядывают старинные знакомые. Ну, да как же быть? Ныне трудно без знакомства выйти в люди и сделать свою репутацию.
Скажи, пожалуйста, что значит твое довольно длинное рассуждение о водевилях-скороспелках? Уж не хочешь ли ты меня побранить за небрежную и слишком поспешную работу? Но, друг мой, разве я чувствую в
Прощай, будь здоров; поклонись супруге, напомни обо мне Николе и философу[60] и всем моим добрым приятелям, Твой душою,
Теперь я стану продолжать свой послужной список и опишу постепенный мой переход на другое амплуа.
