В первой половине 30-х годов занятия мои шли очень холодно и однообразно. Я играл почти каждый день, но роли мои были самые неблагодарные: кроме приторных любовников, изображал я холодных резонеров, придворных и тому подобные личности – без лиц. А между тем, представляя светских молодых людей, я обязан был ежедневно заботиться об изяществе своего костюма, быть в чистом белье, чистых перчатках, лаковых сапогах и вообще быть приличен, чтоб не возбудить смеха своим неряшливым туалетом или какой-нибудь неловкостью. Но при том скудном жалованье, которое я тогда получал, мудрено мне было франтить на сцене; дирекция же особенных денег на городские костюмы мне не назначала.
Семейство мое в это время умножилось. У меня было тогда уже четверо детей: сын от первого брака и две дочери и сын от второго. Здесь мне пришел на память грустный эпизод из моей домашней жизни.
В 1838 году, в мае, захворали наши дети корью: два сына и меньшая дочь Вера лежали уже в постели несколько дней, а старшая дочь Надя, трех лет, была еще на ногах. Доктор не советовал нам отделять ее от других больных детей, так как эта болезнь – дело обычное в детском возрасте. Накануне еще эта малютка играла беспечно со своими игрушками, бегала, резвилась; но на другой день и она слегла. Бедная моя жена сбилась с ног, не отходила от детей, не раздевалась по целым неделям. Между тем болезнь старшего сына моего от первого брака оказалась опасна в высшей степени. Этот первенец мой был самый любимый внук моей матери, которая, разумеется, навещала его в это время ежедневно.
Жена моя, видя ее отчаяние и мою грусть, сказала мне однажды в слезах:
– Друг мой, я вижу, что наши дети больны все одинаково опасно; но если нам суждено лишиться которого-нибудь из них, пусть падет этот жестокий жребий на одного из моих детей, лишь бы твой Николай остался жив.
И что же? Точно ангел смерти подслушал ее благородный вызов. Через несколько дней бедняжка Надя умерла, а все прочие дети начали выздоравливать. В тот грустный вечер я должен был играть в новой пьесе доброго моего товарища-однокашника актера Шемаева; роль у меня была довольно значительная, и отказ мой поставил бы его в большое затруднение – надо бы было переменить спектакль, – а потому отказаться было невозможно.
Уезжая в театр, я поцеловал, перекрестил мою бедную дочку, у которой началась уже предсмертная агония, и поехал «комедь ломать». Почтеннейшая публика! Не судите иногда слишком строго нашего брата-актера, если он подчас не так удачно вас потешает: ведь он тоже муж, отец, семьянин; уделите же частичку вашего снисхождения на долю и человека!
Как я играл в тот вечер – не помню; удивляюсь теперь только, как я мог помнить тогда свою роль. Возвратившись из театра, я нашел умирающее дитя мое еще дышащим; но через час мы с женою приняли ее последний вздох. Наутро, когда ребенка обмыли и положили на стол, бедная жена моя с рыданием обливала слезами холодный труп милой дочери. Я плакал вместе с нею, но чтоб несколько успокоить, сказал ей:
– Друг мой, не ропщи на Провидение и покорись воле Божией. Может быть, это, точно, жертва искупления. Ты помнишь свои благородные и страшные слова; ты сама вызвалась принести эту жертву для моего первенца. Может быть, судьба подслушала тебя и послала тебе испытание.
Она пожала мою руку и сказала мне:
– Да, да, я их помню; я не ропщу и постараюсь быть тверже, постараюсь удержать свои слезы – но ведь это первая моя потеря! – и рыдания заглушили ее слова.
В конце 30-х годов приехал в первый раз в Петербург Дмитрий Тимофеевич Ленский – известный в то время остряк и переводчик-водевилист. Года за полтора до того мы с ним познакомились заочно: я посылал ему в Москву для его бенефисов мои пьесы, а он взаимно предлагал мне свои. Мы даже вели с ним постоянную переписку, но не знали друг друга в лицо (тогда, разумеется, еще не было фотографии, не было также и литографических наших портретов).
Сосницкий подговорил меня разыграть с Ленским «Знакомых незнакомцев»: он предупредил меня, что когда Ленский будет у него обедать, он позовет тоже и меня, но только непременно выдаст меня за другого. Сосницкий жил тогда на Крюковом канале, против Никольской церкви. В условный день и час, когда Ленский пришел к нему и собрались гости, Сосницкий послал за мною (моя квартира была тогда недалеко от него). Это было в летнюю пору; он с Ленским и с некоторыми из наших товарищей стоял на балконе; я прохожу мимо, Сосницкий кричит мне:
– Андрей Иванович, Андрей Иванович! что вы у меня давно не были? Зайдите, пожалуйста!
Я поклонился и поднялся к нему. Все гости были предупреждены об этой мистификации и едва могли удержаться от смеха при моем появлении.
Сосницкий отрекомендовал нас друг другу; меня он выдал за какого-то чиновника Андрея Ивановича (фамилии теперь не помню), служащего в Кронштадте. Подали обедать, меня посадили рядом с Ленским; он был весел, шутлив и остроумен. Разговор, разумеется, шел больше о театре; потом речь зашла обо мне. И тут Ленский спросил Сосницкого:
