Мы прошли бар «Розати» на краю площади, и было мучением видеть людей, ужинающих фрито мисто и салатом капрезе под освещенными навесами, болтающих с друзьями и наслаждающихся вечером. Но это продлилось недолго, ведь мне нужно было продолжать путь. Мой фотограф размашистым шагом двигался вперед.
В той гонке по городу я ни разу не подошла к нему близко; понимала, что, если попытаюсь, он убежит. Поначалу я кралась на цыпочках, а потом, когда стало слишком больно на каблуках, шла босиком по улицам Рима. Почему-то я думала, что если он увидит меня, то испугается. Когда через полтора часа мы подошли к его крыльцу и фотограф наконец остановился у старого жилого дома в районе Тестаччо, я уже задыхалась и обливалась потом, босые ноги кровоточили, так что, обратясь к нему, я действительно его чуть не напугала.
Сначала он не понимал, кто я такая; вероятно, когда целый день фотографируешь людей, лица начинают смешиваться. А вот я его узнала – пока я бежала за ним по Риму, то видела только спину призрачной фигуры, которую вынуждена была преследовать, но как только он обернулся, я тут же убедилась, что это тот самый мужчина, замеченный мною под вспышками фейерверков. То же красивое лицо, узкие скулы, мягкие губы.
Когда я объяснила ему ситуацию – что, возможно, он мог случайно меня сфотографировать и я бы очень хотела увидеть тот снимок, – до него дошло, что он уже видел меня в саду виллы Таверна. Он окинул взглядом мое платье от Valentino, сумку Paco Rabanne (оставившую красные ссадины на плече там, где в кожу впивалась цепочка; такую сумочку полагалось оставлять за столиком, чтобы пойти потанцевать с мужем, а не таскать на себе по всему Риму в погоне за мужчиной, который запечатлел на камеру твою неверность) и, хоть и в неприглядном состоянии, но все же туфли от Dior в моей руке и пригласил меня к себе. Наверное, ему уже чудился запах купюр.
Он позволил мне вымыть ноги, воспользовавшись полотенцем и мылом на раковине, а потом плеснул немного ликера «Веккьо Амаро дель Капо», выдал кофейную чашку вместо пепельницы и приступил к работе, все это время не прекращая беседовать со мной то на английском, то на итальянском. Сказал, что его зовут Мауро и он будет рад мне помочь.
В квартире Мауро пахло как в аду, и выглядела она так же. Причем в прямом смысле: он возился у раковины с какими-то адскими, пахнущими серой химикатами, которые использовал для обработки фотографий, и единственным источником света во всей квартире была одинокая лампочка, завернутая в красный целлофан. Мауро объяснил, что это необходимо для проявки пленки, но в моих глазах она в основном служила для того, чтобы залить комнату сатанинским светом. На каждой стене у Мауро висели огромные увеличенные фотографии обнаженных женщин – по-видимому, он сделал их сам, по-видимому, это считалось искусством, – и их тела выглядели гротескно, демонически в темной смердящей пещере, которую фотограф считал своей квартирой.
Он неторопливо, мучительно медленно работал с негативами, и я несколько часов просидела в темноте за крошечным кофейным столиком, пила «Амаро», пока не стало тошно, курила без перерыва и слушала его рассказы об искусстве фотографии на пылком ломаном английском.
Фонду Хантли однажды предложили взять в коллекцию небольшую работу Иеронима Босха, изображающую сошествие Иисуса Христа в ад; я выступала за приобретение той картины, но семья решительно отказалась, обозвав ее странной и богохульной. Дядя Хэл заявил, что это католическая чепуха и что мы не сможем больше пригласить к себе никого из методистской церкви Хайленд-парка, если повесим это на стену. Я представила тех странных безголовых чудищ и призрачных ползучих тварей, населяющих черные, как нефть, реки и огненные ямы; представила, как они тычут в меня своими вилами и рогами здесь, в гадкой красной комнате Мауро.
До самого момента, пока он не включил нормальный свет и не развесил фотографии сушиться, я надеялась, что все может закончиться хорошо, что у меня еще есть шанс уйти из этой отвратительной квартиры и никогда сюда не возвращаться, отправиться домой, снять макияж кольдкремом «Пондс», нанести венгерские сыворотки – такими же пользовалась Мэрилин Монро, я читала об этом в «Дне из жизни женщины» – и отдохнуть. Прибраться в квартире за выходные и подготовиться к приезду Дэвида в понедельник, как раз к моему дню рождения, который будет во вторник, чтобы он был так доволен моим прогрессом, что наконец согласился бы на семью. Я бы с головой погрузилась в реальную, собственную жизнь, так что никто не смог бы выдернуть меня из нее, как случилось с Сестрицей.
Конечно, я весьма кстати позабыла о Евгении Ларине или же инстинктивно понимала, что его нахождение в Риме представляло меньшую угрозу, чем фотография, на которой можем быть запечатлены мы с Волком.
По крайней мере, так я думала.
– Ну что, – наконец тихо произнес Мауро, я встала из-за стола, поравнялась с ним и взглянула на закрепленные прищепками фотографии.
– Вот она, – сказал он.
