Он сверлил меня холодным взглядом голубых глаз, и я почувствовала, как что-то цепенеет внутри, глубоко сидящий страх, что он меня раскрыл, но он спросил:
– Ты же не беременна? Не хотелось бы терять тебя сейчас, когда мы только о тебе узнали, – вряд ли мы найдем еще кого-то, кто будет так же хорошо разбираться в искусстве.
Когда я покачала головой и ответила: «Нет, не беременна», он ухмыльнулся, дотронулся до моего предплечья, после чего его рука скользнула на мою талию, и сказал:
– Знаешь, мне кажется, я буду скучать, если тебя не будет рядом.
А потом я услышала пальбу, череду выстрелов, и небо над верхушками деревьев внезапно озарилось, треск и гул становились громче, ближе, и я, должно быть, подпрыгнула, а может и закричала, потому что Волк обнял меня и, поглаживая по спине, сказал: «Фейерверки, милая, это всего лишь фейерверки».
Я собиралась ответить, что понимаю, меня просто застали врасплох, но не смогла, потому что он прижался губами к моим. Я попыталась шагнуть назад, но он обхватил мои бедра под платьем. В небе ослепительно разрывались огни. Фейерверки вспыхивали слишком близко – ничего не было видно, – и я почувствовала, что перестала быть Тедди, которой должна была быть, и власть надо мной захватил кто-то другой.
– С Днем независимости, Тедди, – прошептал Волк мне на ухо, удерживая в объятиях, а потом отстранился и пошел прочь со словами: – Надо показаться перед гостями. Все талдычат, что я виновник торжества.
Пройдя чуть дальше по дорожке, он обернулся, чтобы встретиться со мной взглядом, и добавил, ухмыльнувшись:
– Закончим позже.
Меня пробрала легкая дрожь, хоть на улице и стояла жара. Пот расплывался под мышками некогда безупречного красного платья, оставляя на ткани полумесяцы цвета темной, запекшейся крови.
Волк скрылся из виду, вернулся к прохладному воздуху вентиляторов у ослепительно белых шатров, к толпе гуляк, улыбающихся и аплодирующих вспышкам в небе.
В саду же было темно, лишь слабая зловещая подсветка статуй указывала мне путь, так что я, наверное, и не заметила бы мужчину за кипарисами, если бы их внезапно не осветили фейерверки.
Но во всполохах красного и синего я разглядела вытянутую фигуру в темном костюме, крадущуюся по траве к главным воротам виллы, сторонясь гравийной дорожки.
На шее у него поблескивал серебряный фотоаппарат-гармошка, в котором отражались небесные огни.
И я снова перенеслась в вагонетку на американских горках. Но на этот раз оказалась не у салуна-гостиницы, где должно было свершиться последнее падение перед финишем, а была лишь на втором подъеме – у каменоломни. Я едва испытала второе падение, а теперь меня ожидало третье.
Я проследила за фотографом до самых ворот виллы Таверна, держась в стороне от вечеринки, духового оркестра и шатров, чтобы никто не увидел и не окликнул меня и не заинтересовался тем, куда я направляюсь.
На прощания времени не было – я решила, что позже сообщу всем, что мне стало нехорошо. Вот поэтому я сбежала в самом начале, а вовсе не из-за того, что увидела человека из прошлого – теперь у меня не было времени переживать о нем.
Вообще-то мое плохое самочувствие не было выдумкой – в животе поднималась паника, и она ощущалась как тошнота, готовая вот-вот вырваться наружу.
Ведь не было способа выяснить, успел ли он заснять нас, я не была уверена, что именно меня ослепило – его фотоаппарат или один из фейерверков, – и теперь рисковала узнать это, когда будет уже поздно. Завтра или через два-три дня, когда фотографии всплывут в газетах и бульварной прессе.
Вот получите, американский посол с неизвестной женщиной. Но пройдет всего ничего, прежде чем меня идентифицируют, и что тогда?
Я проследовала за мужчиной в костюме и с фотоаппаратом через главные ворота виллы Таверна и на секунду понадеялась, что морпехи его остановят, пока не вспомнила, что, конечно же, они ничего не знают.
Мы, мой фотограф и я, быстрым шагом спустились по виа Джоаккино Россини до ворот виллы Боргезе и завернули в парк.
Прошли через ворота знаменитого «Биопарка» с несчастными изможденными слонами, которые за деньги катали детей по субботам, облезлыми волками и равнодушными ламами – их огромные темные глаза всегда казались мне влажными, словно животные едва сдерживали слезы.
