В обычный вечер красота ночного парка Боргезе успокоила бы меня. Платаны, лавры и каменные дубы, зеленый полог листвы на фоне глубокого темного неба. Сами масштабы этого сочного живого пространства. Сладкий аромат, напоминающий запах хвои, и цвет. Я знала людей в Далласе, которые каждое лето распыляли краску на захирелые выцветшие газоны, настолько там было жарко и сухо. В сравнении с этим парк Боргезе в июле выглядел как настоящее чудо. Но в ту ночь при виде пышной зелени мне начало казаться, что деревья сжимаются вокруг меня плотным кольцом, а в воздухе стоит тошнотворный сладковатый запах разложения. Вспомнился лес злобных деревьев из «Удивительного волшебника из страны Оз», в одно время, когда я была маленькой, это был мой любимый фильм. Я представила, что шишковатые древние дубы Боргезе наблюдают за мной, ненавидят меня.
Я продвигалась по парку за фотографом, держась на некотором расстоянии, шагая так тихо, как только позволяли каблуки моих серебряных туфель от Dior. Старалась бесшумно идти по траве, а не по пешеходной дорожке, и не запнуться на неровной почве. Мы прошли мимо «Казина Валадье», где еще шумели гуляки, ресторан светился, как домик феи в мрачном лесу, и манил. Все, чего мне хотелось, – быть среди этих людей, сидящих на террасе прекрасного здания, и, нежно держась с мужем за руки, слушать музыку оркестра Армандо Дзингоне.
Я понимала, что если не исправлю все сегодня, сейчас, то ночь, проведенная на этой террасе с Дэвидом, останется в памяти единственным нашим счастливым моментом. Меня подгоняла мысль о том, чего я могу лишиться – жизни, о которой мечтала, которую почти поймала за хвост.
Тогда я еще не понимала, что этому никогда не бывать. За мной по пятам всегда будет следовать какой-нибудь огромный секрет, который выпрыгнет из ящика и опрокинет меня на пол. Я считала, что если мне удастся забрать назад предыдущие полчаса, если я продолжу жить, как жила в последние недели, и смогу убедить Дэвида, что заслуживаю детей и дом с лабрадором, то, даже если один из клоунов-пружинок вырвется на свободу, я буду достаточно твердо стоять на ногах, чтобы отбиться. У Сестрицы неприятности всегда возникали из-за того, что она не была ничем крепко привязана к земле.
Я проследила за фотографом до конца парка и спустилась за ним по разбитым каменным ступенькам, ведущим к пьяцца дель Пополо – Народной площади. Несколько раз чуть не упала, пытаясь идти быстро и тихо.
В центре пьяццы пронзал небо египетский обелиск, перенесенный в город две тысячи лет назад Октавианом Августом вместе с телом Клеопатры, которое он, по легенде, торжественно провез по улицам Рима. В те времена публичные казни были привычным делом.
Я начинала чувствовать, что город насмехается надо мной; как известно, сады Боргезе некогда звались садами Лукулла, и было сложно не вспомнить историю Мессалины, жены римского императора Клавдия, казненной по приказу мужа под сенью этих самых садов. Если верить историкам, она брала себе в любовники уйму солдат и сенаторов и отравляла тех, кто ей отказывал. После убийства ее имя было вымарано из истории, а от статуй остались лишь мраморные осколки.
Может показаться, что обстоятельства нарочно складывались так, чтобы в тот самый день я прошла через места, хранящие память о смертях порочных женщин, однако, если бы я следовала за фотографом по любому другому маршруту, результат был бы тем же. Рим всегда кишел ими – отравительницами и соблазнительницами, ведьмами. И теперь я вступила в ряды этого злосчастного сестринства.
В другой части города мой путь мог лежать мимо Ватикана и апартаментов Борджиа в Апостольском дворце, куда снискавшая дурную славу Лукреция Борджиа приезжала навестить отца, пока он был папой. Поговаривали, что у Лукреции имелось кольцо с небольшим бриллиантом, который она сдвигала, чтобы незаметно насыпать яд в бокал неугодного ей человека. Я могла пройти мимо статуи Ливии Друзиллы – жены Октавиана Августа, властной, расчетливой любительницы просекко, по крайней мере, если верить тому, что писал о ней Тацит. Ливия и Лукреция умерли по естественным причинам, но теперь они в одном ряду с Мессалиной, Клеопатрой и всеми другими чертовками, колдуньями и суккубами, которые когда-то ходили – или были провезены – по этим улицам.
Со всеми резными орнаментами, картинами и статуями Рима, если вы склонны в это верить, можно легко убедить себя в том, что знаки повсюду. Город хочет что-то рассказать. При желании можно придумать, что Нептун, или сатиры, или орлы – или, как в моем случае, пальмы – стали для вас своего рода тотемом, и каждый раз, проходя мимо статуи, фрески или фонтана, вы будете думать, что надвигается судьбоносный день и либо ваша жизнь изменится к лучшему, если верите в удачу, либо, если ваша жизнь похожа на мою, это будет день вашей погибели. Другими словами, в тот момент я хотела видеть на каждом углу угнетенных порочных женщин. Хотела видеть расплату за свои грехи, и так и получалось.
