Я надеялась, что приду к Волку, отдамся под его покровительство, и он-то со всем и покончит. Унизится, но сделает это, и тогда я наконец снова начну спать. Но вместо этого бо́льшая часть ответственности снова легла на мои плечи; получалось, что со всем должна была разбираться я одна. Я надеялась, что он пойдет в квартиру Мауро и выломает дверь; зарядит фотографу прямо в глаз, как врезал его персонаж своему трусливому напарнику во время стычки в салуне «Полынь» в «Неделе на Рио-Гранде». Я хотела, чтобы все это закончилось.
– Смелее, Тедди, – сказал Волк и неожиданно смягчился. – Держи оборону. Не поверишь, но я уже решал подобные проблемы. Когда нельзя ни моргнуть, ни дрогнуть. В меня стреляли…
Вот оно – мне нужна была эта легендарная строчка из фильма. Нужен был киноковбой, который прискачет меня спасать.
– …И думаешь, я содрогнулся, спрятался, заныл? Нет. Я держал голову в холоде и делал свое дело. Так и надо, если хочешь жить дальше. Иначе тебя потопят.
До меня вдруг дошло, что он говорит буквально – о войне, а не о своих фильмах. В его воображении все, что угрожало его великой судьбе, сплелось воедино, в хаотичный клубок врагов: японские военные, серые волки, политические оппоненты, папарацци, дебютантка из Техаса по имени Тедди.
Он говорил так, словно этому – быть как он – можно было научиться, и мне действительно этого хотелось. Хотелось быть неприкосновенной; безупречной, как статуя, чтобы ничто не могло зацепиться за мою поверхность. Хотелось жить без последствий, а не оглядываться через плечо и не высматривать, что ждет в конце пути, зная, что мне уготована судьба Сестрицы, понимая, что каждая вечеринка до утра, каждая бездумная покупка, каждый раз, когда я слишком громко смеюсь, или слишком долго сплю, или принимаю слишком много тонизирующих таблеток, – все это становится еще одним камнем в горе доказательств, на которые они сошлются, чтобы запрятать меня подальше. Хотелось быть Волком, которого интересовало не то, где он просчитался, а лишь то, как замять ситуацию.
– Ты уже решал подобные проблемы? – спросила я.
Мне нужно было убедиться, что все закончится нормально. Я верила ему, потому что выбора не было, но все же хотелось знать наверняка.
– Приходи ко мне в кабинет, – сказал он. – На этаже сейчас никого. Моя помощница ушла домой. Надо позвонить кое-кому, запустить процесс, и я хочу видеть, как ты при мне выписываешь этот чек. А потом во всех подробностях расскажу тебе о том, как меня пытались прикончить в прошлый раз.
В кабинете Волк налил мне виски – и двойную порцию себе. Я держалась только на кофе и поглощенных вчера субпродуктах, из каких бы там животных они ни были извлечены, и желудок заурчал от одной мысли о горьком, жгучем напитке, но я понимала, что в конце мне станет лучше, поэтому приняла лекарство. После второго глотка дрожь в руках прекратилась.
Я присела на диван, узорчатое, обитое кремовой парчой чудище из резного грецкого ореха, шедшее в комплекте со зданием посольства, и стала наблюдать за тем, как Волк снимает трубку с одного из телефонов на столе – их было два – и просит позвать кого-то по фамилии Гилкрист.
– Пятнадцать из неучтенки, – сказал он Гилкристу, или кто там был на другом конце линии. Потом повторил то же самое и зачитал полученный от меня номер счета. А еще посмеялся над чем-то, что сказал его собеседник, и это меня возмутило. Что там могло быть смешного?
Повесив трубку, он сел рядом со мной и наблюдал за тем, как я достаю из сумки чудесную чековую книжку и драгоценную серебряную ручку и вывожу на чеке сумму. Десять миллионов лир с нашего с Дэвидом совместного счета. Ему не станут звонить, но, если перевод займет больше времени, чем ожидалось, он обнаружит пропажу, когда посмотрит выписку. Впрочем, выбора не было, время поджимало, и я это сделала. Я выписала чек.
– Когда я первый раз баллотировался в сенат Калифорнии, – начал рассказ Волк, обновив свою двойную порцию виски, – всплыли кое-какие фотографии Лины. Давнишние, она тогда только начинала карьеру. Многие девицы так делали, чтобы задержаться в бизнесе. Ничего такого, по мне так точно. Я бы даже сказал, искусство – как статуя у нас на лестнице или картина.
Произведение искусства, как Венера. Как те женщины на стенах у Мауро. Как удивительно было думать, что великолепная Лина, предстающая в фильмах сильной и знающей свое дело женщиной, с ее вкрадчивым тоном обольстительницы и скулами, которыми можно резать стекло, позировала обнаженной в начале своей карьеры. Я попыталась представить, что она чувствовала, когда всплыли фотографии, какую вину и стыд. С другой стороны, я допускала, что она могла и отчасти гордиться теми снимками, тем, как хороша и юна она была, сколько в ней было надежд.
– Все решили деньги, – продолжил Волк, – и правильно подобранные слова, чтобы предостеречь человека от будущих контактов.
– Угроза, – сказала я, и он пожал плечами.
– Рано или поздно, – ответил он, – кто-то должен будет поговорить с твоим фотографом. В этот раз все сложнее. Не моя территория, много лишних глаз. Я должен перестраховаться.
