– Лишних глаз?
Мне вспомнились пойндекстеры в комнате наверху, Дэвид.
– О, это все часть игры, – объяснил Волк, – но да. Думаешь, если я появлюсь в городе в квартире какого-то фотографа и начну сыпать угрозами, русские об этом не узнают? Думаешь, они не захотят раздобыть лакомый кусочек информации обо мне и припрятать в норку до тех времен, когда я стану президентом?
«Когда я стану президентом», – сказал он. Не «если».
И в это я тоже поверила – ничто не остановит Волка. Уж точно не я.
– Итак, ты идешь и платишь ему, – продолжил Волк, – приносишь пленку, отдаешь мне в руки и смотришь, как я ее сжигаю. И когда будешь говорить с ним, дай понять, что на этом все. Третьего шанса у него не будет.
Я засомневалась, что смогу достаточно убедительно объяснить это Мауро. Разве мне было чем ему пригрозить?
– Тедди, – продолжил он, и в его голубых глазах разгорелось пламя; как в том самом крупном плане из фильма с ним, но только для меня одной. Я ясно представила себе, как он стоит на пыльной дороге у салуна и глядит на меня сверху вниз, доставая револьвер.
– От меня так просто не избавиться. Меня и раньше пытались прикончить, и погляди, где они теперь.
Он указал на стену, на чучело волка и пистолет убитого мужчины.
– Отправляйся сразу к своему paparazzo, – сказал Волк, выплюнув итальянское словечко. – Отдай ему чек. Скажи, чтобы пришел к тебе с пленкой сразу, как все подтвердится. Все это нужно успеть до завтрашнего дня, Тедди. Держи оборону – мы почти у цели.
После его речи я почувствовала себя храбрее. Мы были почти у цели, и все могло получиться, главное, мне не моргнуть, не дрогнуть. Я взяла сумку и встала, допила остатки виски и уже направлялась к двери, когда Волк снова заговорил со мной со своего уродливого, обитого парчой дивана.
– И еще кое-что, Тедди.
Я остановилась и повернулась к нему, и улыбка на его лице теперь несколько отличалась от прежней. Он уже не выглядел очарованным. Скорее, был малость рассержен.
– Я не собираюсь тратить такие деньги на интрижку, которой не было, – сказал он.
Было что-то жестокое в выражении его лица, сомкнутых идеальных губах кинозвезды, когда он подошел ко мне и повел обратно к дивану.
Но и нежность в нем была тоже – он приговаривал, что я прекрасна, пока целовал мне шею, грудь; повторял, как сильно он меня хочет. Конечно, не имея в виду, что хочет быть со мной рядом; уж это я понимала. Он не спрашивал, можно ли стать моей опорой. Он отбивал свой долг.
Хотела бы я сказать, что мне было тяжело, что мне была ненавистна каждая секунда, ненавистны его руки и то, как он отвернул меня от себя, поставив на колени на антикварном диване у себя в кабинете, так, что я оказалась лицом к висящему на стене мертвому волку. Но мне казалось, что так и должно быть, казалось, что я это заслужила.
Это чувство возникало, когда я проводила вечера с незнакомыми мужчинами, или принимала несколько дневных доз таблеток разом, или пила до тошноты, или съедала все, что попадется на глаза, или спускала все месячное содержание за пару дней.
Я испытывала облегчение. Вместо того чтобы дожидаться, пока все мои внутренности медленно сгорят, я сжигала весь дом целиком. Я разрывалась на части. Хотела отдать частичку себя каждому мужчине, который этого просил, пока совсем не останется поводов для беспокойства, пока я окончательно не исчезну.
Волк пах чистотой, не как после мытья и не ароматом теплой кожи, который я привыкла ощущать от Дэвида по утрам, а одеколоном, хоть под ним и угадывался другой, едва заметный запах – возможно, пота.
Он дал мне денег на такси и проводил до парадной лестницы, мимо мраморных статуй в нишах, мимо Венеры целомудренной, к главному выходу из посольства.
Мужчины всегда обращались со мной очень вежливо.
Когда я вышла из Палаццо Маргерита, стояла чудесная погода – плюшевые розовые облака с золотистыми контурами плыли по небу. Казалось, солнце сжимает облака в кулаке, выдавливая из них свет; такое небо изображали на картинах эпохи Возрождения. Словно сам Господь сходит с небес, чтобы о чем-то поведать людям, – с благой вестью, посланием свыше, чтобы дать некий знак, что скоро все изменится, что, возможно, все наладится.
Конечно, это было не так.
Я ехала на заднем сиденье такси, ноги начинали ныть, я была потной, липкой и хотела как можно скорее вымыться, но ощущала спокойствие, какого не было много дней, если не больше. Я пострадала за свои грехи, думала я. Оправдала полученные деньги. И теперь мне полагалась награда, ведь я не так уж много просила, правда? Я не стремилась быть счастливой. Просто хотела, чтобы все вернулось на круги своя.
