Утром до марша на работу нам давали пол-литра так называемого супа – воды, в которой изредка попадались картофелины, – и еще пол-литра его же с куском черного хлеба по вечерам, когда мы возвращались. Но если кто-то приносил в лагерь еду – чтоб подкормить родственников, его на вечерней перекличке вешали на глазах у всех…».
«…С наступлением осени, потом зимы жизнь в лагере становилась все хуже и хуже.
К концу зимы я понял, что долго не протяну. Голод, холод, каторжный труд и ежедневные зверства превратили мое некогда сильное тело в мешок костей. Из осколка зеркала на меня смотрел изможденный, небритый старик с воспаленными глазами и впалыми щеками. Недавно мне исполнилось тридцать три, но выглядел я вдвое старше. Как и все остальные.
Я видел, как полегли в могилы десятки тысяч людей, как сотнями узники умирали от холода и непосильной работы, как их расстреливали, пороли или избивали до смерти. Протянуть даже пять месяцев, что удалось мне, считалось чудом. Жажда жизни, вначале одолевавшая меня, постепенно исчезла, осталась лишь привычка к существованию, которое рано или поздно оборвется…».
«…И меня вновь появилась цель в жизни: я поклялся самому себе, выжить во что бы то ни стало и рассказать всему миру про творящиеся здесь зверства. И ля того чтоб выжить, вскоре после возвращения к работе я решил, стать «капо» - охранником то есть.
Решиться на такое было нелегко – «капо» гнали заключенных на работу и обратно, а нередко и на казнь. Мало того, они были вооружены дубинками и зачастую на виду у эсэсовцев били своих же бывших товарищей, чтобы те работали еще усерднее. И все же улучив первый же подходящий случай, первого апреля 1940-го года я обратился к шефу «капо» с просьбой взять меня к себе на службу. Тот согласился, так как несмотря на лучший паек, менее скотскую жизнь и освобождение от каторжной работы, туда шли очень немногие и ему всегда не хватало людей».
Летом 40-го года евреев привозили со всех стран Европы столько много, что прямо на железнодорожной станции отбирали всех непригодных к тяжёлой работе - большинство женщин и почти всех детей, всех без исключения стариков, больных или хилых и слабых, отвозили к оставшимся после польской армии противотанковым рвам и там расстреливали из пулемётов.
Мы и не видели этих людей, лишь привозимое на грузовиках и вываливаемое прямо на площади их пожитки и имущество. Так делалось всегда. Перед самой казнью всех приговоренных к смерти раздевали донага, их вещи собирали, сортировали и отправляли обратно в Германию.
