Получались целые кучи, из которых все складывали отдельно – обувь, носки, белье, брюки, платья, пиджаки, помазки, очки, вставные челюсти с золотыми зубами, обручальные кольца, перстни, шапки и прочее…
Золото, серебро и драгоценные камни собирал лично Рошманн».
«…В тот день, в последний месяц августа 1940-го года из Терезинштадта, концлагеря в Богемии, пришел еще один большой транспорт. Я был на железнодорожной станции у участвовал в сортировке прибывших на тех кому предстояло умереть через пару часов, а кому смерть откладывается на несколько дней, недель а если повезёт – на пару месяцев.
Эсэсовцы во главе с Рошманн выбирали, кого расстрелять во рву, а кого отправить в лагерь. «Капо» лишь отводили людей в разные колонны.
Одна из новоприбывших женщин привлекла мое внимание. Что-то в ее облике показалось мне знакомым, хотя она была истощена, высохла, словно щепка, и не переставая кашляла.
Рослый эсэсовец подошел, ткнул ей в грудь плетью, ею же показал на колонну отправляемых на расстрел и двинулся дальше. Я и ещё один «капо» подошли и схватили её за руки…
Вдруг она обернулась ко мне:
- Соломон?!
- Эстер?
Мы ошеломленно уставились друг на друга.
За спиной послышались чьи-то шаги, а «капо» рядом с нами вытянулся, сорвав с головы фуражку. Понимая, что подходит эсэсовец, я проделал то же самое. Женщина по-прежнему смотрела на меня не мигая. Эсэсовец вышел вперед. Это был капитан Рошманн.
Он выцветшими голубыми глазами взглянул на меня:
– Что-то ты не спешишь, Таубер. Не оживить ли тебя немного сегодня вечером?
«Оживление» на лагерном жаргоне означало порку плетьми.
Эстер по-прежнему смотрела на меня не мигая, как будто больше ничего не замечая.
Рошманн бросил взгляд на женщину, заподозрил что-то, прищурился и расплылся в хищной улыбке:
– Ты знаком с ней?
Проглотив комок в горле, я с большим трудом ответил:
– Да, господин капитан.
– Кто она?
Я не мог говорить. Губы словно склеились.
– Может, это твоя жена?
У меня хватило сил лишь кивнуть. В ответ Рошманн улыбнулся еще шире и сказал своим громилам:
- Господа! Такого представления здесь ещё не было! Прекрасно. Проводишь её до рва и там поможешь раздеться. Или забыл уже как это делается?
Эсэсовцы загоготали, отпуская похабные шутки в наш адрес.
Колонна приговорённых к немедленной смерти уже была построена.
Я медленно протянул левую руку, как это делал всегда перед прогулкой… Эстер привычно оперлась на нее – как тогда там в Берлине… В той – в настоящей жизни.
И мы пошли позади всех».
