— Тут мне наши умники, — наконец, произнес он, — Бовин, Бурлацкий и другие — говорят, мол, посмотрите, как в Югославии. У них Конституция в три раза больше нашей и все расписано. Мол, и уголовного кодекса не надо, и гражданского — все в конституции. А как это все работает? Они об этом подумали? Я вон с Иосипом на охоте как-то разговаривал. Как, спрашиваю, новая конституция? Он говорит: что, мол, мне эта конституция? Все равно как я скажу, так и будет… — Брежнев скривился. — Головокружение от власти у многих сподвижников.
Уж кому-кому, а Тито надо бы уже сейчас думать о стране. Через десять лет после его смерти Югославия развалится, причем далеко не мирным способом. Мне вдруг вспомнилась фотография в интернете. Люди держали плакаты такого содержания: «Вратите Русију» и «Руси се враћају» — на сербском языке. Эти снимки сделали наши десантники во время броска на «Приштину». Российские войска заняли базу на двенадцать часов раньше, чем появились НАТОвские солдаты. Но — девяносто девятый год… Россия была уже не та, совсем не та. Базу в Косово пришлось оставить. А наших солдат провожали такими вот плакатами…
Сейчас все хорошо, в семидесятых годах в СССР относительно спокойно. Но вот память порой подсовывает такие воспоминания — будто уже и не мои вовсе, а из другой жизни какого-то другого человека….
— Не должно так быть, — будто в ответ на мои мысли, задумчиво произнес Леонид Ильич. — В Конституции только основные принципы должны быть, которые ни я, ни Верховный Совет, ни Центральный Комитет переступить не могут. Нельзя человека ни за что бить. Ну нельзя — и все.
— Кого побили? Я, кажется, что-то пропустил?
— Да я в общем говорю, — Леонид Ильич рассмеялся. — Это основное.
— Ну да — права человека. Первое, что должно быть прописано в Конституции, — я сорвал травинку, покрутил ее в руках. Разговор вроде бы легкий, демократичный, но я все-таки старался держать дистанцию. — Что мешает зафиксировать это в конституции? У тех же американцев, если не ошибаюсь, есть такая статья в конституции: никто не должен свидетельствовать против себя или своих близких, никто не может быть подвергнут бесчеловечному и унижающему достоинство наказанию. За точность формулировки не ручаюсь, но суть такая.
— Спрашивал наших умников, есть ли в нашей новой конституции что-то подобное? — Леонид Ильич встал со скамьи, медленно пошел по саду. — Так там из молодых один, с родимым пятном — Горбачев — разразился тирадой на полчаса. Говорил-говорил, но в итоге я так и не получил конкретного ответа на свой вопрос. Я слушал его и думал: вот и конституция у нас такая же, слов много, а ничего в ней не сказано.
— Снова на доработку отправите? — задал я вопрос, очень меня интересующий. Кто знает, может быть из-за моего влияния на историю даже Конституция СССР 1977-го года будет принята позже? Но нет, следующие слова Брежнева успокоили мои сомнения:
— Да куда уж больше дорабатывать? И без того затянули уже с этими вечными правками и обсуждениями. Придется принимать в таком виде. Как раз к юбилею и примем.
— На празднование много гостей ожидается? — задал я вежливый вопрос, хотя и сам знал, что соберутся все более или менее значимые политики, прибудут делегации социалистических стран, и не только.
— Много. Все будут. Это такое событие, что пропустить никому нельзя. А мне тут опять цацки навешать собираются. Еще одну звезду героя. Расстроился даже немного. До смешного уже доходит. Ленинскую премию в области литературы предлагают присудить, — Брежнев даже всплеснул руками, возмущаясь. — Спрашиваю, а за что? Говорят, за ваши воспоминания. Целина, Малая земля, Возрождение — мол, литературная ценность и общечеловеческая, шедевр, видите ли. Кто тот шедевр читает по доброй воле? Это во-первых, а во-вторых — кто писал его? Я только темы надиктовал, и то, поверхностно. Что вспоминалось — то и говорил. И премию за эти книги не мне давать надо.
— Так дайте премию кому другому. Вы Ефремова читали? Ивана Антоновича? Его книги о будущем, о том, какими мы станем, какой станет наша планета, ради чего, в конце концов, мы живем, достойны любых премий.
— Ефремов? Он же умер, если не ошибаюсь.
— Да, в семьдесят втором. Но книги будут жить! — сказал я и сам поморщился — как-то слишком уж пафосно прозвучало. И получилось, что косвенно унизил книги Брежнева, не в их пользу приведя сравнение с фантастикой Ефремова.
Впрочем, Леонид Ильич не расстроился. У него даже промелькнула мысль, что я молодой романтик, раз читаю всякие сказки. Генсек, как и большинство солидных людей этого времени не воспринимали фантастический жанр литературы как что-то серьезное. Достаточно вспомнить Игоря Можейко, с 1960-х писавшего под псевдонимом Кир Булычев и подарившего нам столько замечательных историй. Будучи доктором исторических наук, он «рассекретился» только в 1982-м году. Поскольку опасался, что за такое хобби, как фантастика, может быть даже уволен из Института востоковедения.
