В музыке мелодия «Орленка». Рассвет. Полуразрушенный амбар западнее Берлина. Дверь, видимо, заколочена снаружи. И пробраться сюда можно только через прикрытый досками проем в противоположной стене. Здесь укрываются политрук С е р г е й П е т р о в и ч М и х е е в, ослабевший от ран, и четырнадцатилетний К о с т я. Они в потрепанной, уже не лагерной одежде. Мы с трудом узнаем в Косте подросшего Сашу. Михеев неподвижно лежит на соломе. А Костя как бы на часах. С гранатой в руке напряженно смотрит в проем, сквозь который прорываются рассветные лучи. Временами бросает тревожные взгляды на Михеева. Михеев зашевелился, слегка застонал.
К о с т я (стараясь не шуметь, бросается к нему). Сергей Петрович… Лучше вам?
М и х е е в (с трудом). Гораздо лучше, Костя.
К о с т я, Воды попейте.
М и х е е в. Не хочется. Выпей ты.
К о с т я (преувеличенно бодро). У, я уже две порции выпил!
М и х е е в. Не сочиняй. Для меня бережешь.
К о с т я (после паузы). Совсем запутался! Высчитывал-высчитывал — получалось: сегодня третье. А сейчас получилось — четвертое.
М и х е е в. По-моему, шестая ночь минула.
К о с т я. Четвертое мая, значит… А что если наши взяли Берлин?
М и х е е в. Вполне… Уж очень шустро фрицы на запад бегут. Да и самолетов не слыхать.
К о с т я. А помните, Андреас рассказывал, фашисты говорят: если уж сдадим Берлин, только американцам, а не русским.
М и х е е в. Фашист предполагает, а Красная Армия распола… (Насторожился.) Тише!
Гудят проходящие неподалеку бронетранспортеры.
К о с т я (быстро отползает к проему, вглядывается). Машин мало, больше пехота… Раненых вроде много. (Всматривается.) Ой, как много!
М и х е е в. Не вздумали бы здесь привал устроить… (Превозмогая боль, приподымается с гранатой.) Помни, ты случайно меня встретил, знать не знаешь, а про секретный завод и не слыхал…
Теперь можно разглядеть совершенно изможденное лицо этого израненного и больного человека, двигающегося и разговаривающего ценой невероятных усилий. Грохот моторов удаляется и вскоре стихает.
К о с т я. Ушли… Усните, Сергей Петрович… (Подбегает к нему и приводит в порядок изголовье жалкой постели Михеева. Помогает ему улечься.)
М и х е е в (после паузы). Все о портрете думаешь?
К о с т я. Нет, сейчас знаете о чем? (Взволнованно.) Я «Зимний вечер» забыл, стихотворение Пушкина.
М и х е е в. «Буря мглою небо кроет, вихри снежные крутя…»
К о с т я. Во втором классе на утреннике декламировал. И всю жизнь помнил. А теперь забыл… И Некрасова: «Поздняя осень. Грачи улетели…»
М и х е е в. «Лес обнажился, поля опустели…»
К о с т я. А я забыл! Забыл!.. Сергей Петрович, уже скоро три года я русской книги не читал! Только листочки «Тараса Бульбы», помните, без начала и конца… (Тревожно.) Сергей Петрович, я еще правильно по-русски говорю?
М и х е е в. Правильно. Последние дни остались, Костя. Ты будешь читать русские книги, ты вернешься в Россию, увидишь наши реки, наши леса… В свою московскую школу вернешься. И расскажешь ребятам про все… это…
К о с т я. Я уже в седьмой переходил бы… Сергей Петрович, через два месяца я мог бы в комсомол подать!.. Папу в тринадцать с половиной приняли в ячейке депо.
М и х е е в (после паузы). Меня в комсомол бронеподростком принимали.
К о с т я (удивленно). «Броне»? Вы уже танкистом были?
