Мы уселись на улице кто куда с тарелками, ели это рагу и наслаждались самым пронзительным из всех летних месяцев – августом. Вроде и ночами уже холодно, и роса сменяется иногда инеем, и море уже обжигает ноги ледяной водой, и совершенно не тянет купаться даже в самый знойный день, и под березами уже кое-где лежат желтые листочки – первые вестники осени, – но ты смотришь на все эти маленькие намеки и никак не хочешь верить, что вот ещё немного, и всё, кончится тепло, солнце, нежный ветерок и бескрайнее голубое небо. И опустится хмарь на город и лес, небо нальется свинцом и наползет вечная промозглая серость, которая сменится замороженной безжизненной ночью. Но пока этого не случилось, пока природа отчаянно мажет по холсту самыми яркими красками, самыми толстыми мазками рисует цветы, грибы, яблоки, гроздья рябины, облака, синюю высь, Млечный Путь и звездопад. А мы, зачарованные картиной, сидим и впитываем всё это в себя, запасаем в кладовые памяти, чтобы на исходе февраля всё ещё верить, что зима не вечна.
После вкусного обеда включили музыку. На самой даче электричества не было, зато была машина, магнитола и те самые пять кассет. Мы поставили что-то глупое, дискотечное. Что-то, что невозможно слушать в трезвом виде, но вот если тебя переполняет счастье и хочется прыгать и кричать в небо, то тогда самое то, что нужно. Как я смеялась, когда Надя и Дон танцевали вместе! Дон делал глупые и нарочито дискотечные движения, согнувшись почти пополам и двигая локтями, будто расталкивая толпу, а Надя ходила вокруг него, как русская барыня, подбоченясь, высоко подняв грудь и расправив плечи. Потом она закружилась, её легкое платье поднялось, приоткрыв стройные длинные ноги в красных туфельках, и она кружилась и кружилась в танце, прославляя собой лето, юность и беззаботность. Такой она навсегда останется в моей памяти, отчаянной озорной девчонкой, танцующей на лужайке под глупую попсовую мелодию.
Потом мы сидели в домике, загнанные внутрь комарами и прохладой, при свете керосиновой лампы пили чай со зверобоем и чабрецом, которые я насобирала тут же у крылечка, и травили байки о своих похождениях. Я рассказывала, как моя мама, будучи ещё нормальной, в первом своем походе ночевала на одном прижиме в каких-то десяти метрах от медведицы с медвежатами, отделенная от них костром и стеной дождя. Как река поднималась, грозя смыть всех с крошечного пятачка суши, прилепленного к отвесной скале. И как дикое животное и человек вместе боролись за свои жизни, забыв о вражде, а мои спутники смотрели на меня широко раскрытыми глазами, совсем как дети, которым рассказывают диковинную сказку о жизни каких-то фантастических созданий, не существующих на самом деле и встречающихся только в книжках. Мы вернулись домой глубокой ночью, счастливые, мечтающие о завтрашнем чудесном летнем утре.
А в начале следующего лета Надя вышла в окно прямо во время гулянки, на глазах у Хуана, Рентона и всех остальных. Она обожала открытые окна. В тот раз она встала, бросила на пол только что выпитую рюмку, вытерла губы рукой, в один прыжок вскочила на подоконник и выпорхнула на волю.
Она была первой из девушек.
Потом была еще Ксюха, повесившаяся на ремне в ванной, и Наташа, умершая от передозировки, и многие другие. Ни одна из них не дожила даже до двадцати пяти.
Порки я встретила тем же летом, в компанию его притащил Толик. Это был не то его одногруппник, не то просто знакомый. Порки заслужил свою кличку не только внешностью, так как был полным, с огромной толстой задницей, круглым розовым лицом и носом картошкой, похожим на пятачок. Окрестили его за поведение в пьяном виде. В состоянии опьянения он вставал на четвереньки и хрюкал, лез ко всем, и сколько бы на него ни орали, ни пинали его в его жирный зад и ни прогоняли, он никуда не уходил. Его и били, и швыряли в него чем попало, он только взвизгивал и начинал хрюкать ещё громче. Я наблюдала его таким дважды, зрелище, прямо скажем, мерзейшее.
Порки обожал Ксюху. Ксюха была девушкой Злого. Причем это были не просто мутки, это были настоящие отношения двух очень близких людей. Только Ксюха принимала и понимала Злого, только она его выдерживала, только она видела за маской жестокости и вседозволенности его настоящее лицо. А Злой только с ней мог эту маску снять. Это были наши доморощенные Сид и Ненси.