Потом я иду через лес к тбилисскому морю. Лес пахнет раскаленными сосновыми шишками, вода стоячая и теплая. Я слушаю Мепе и в парке Дедаэна перед его портретом, и на сухом мосту в окружении старых люстр и подстаканников. «Девушка, не трогайте фотографии! Их покупают коллекционеры за большие деньги».
Все, кто вовремя уезжает из Грузии, любят ее безмерно. Возвращаться – не то же, что жить.
Надо бы кое-что уточнить: с детства я очень боюсь мертвых. Никогда не хожу на похороны, очень редко посещаю русские кладбища. Мне ничего этого не нужно, ушедший остается в моей голове – вроде как цифровая копия. Тетка Людмила – это запах приторных духов, который я чувствую время от времени, последний наш разговор в ноябре 2008 года: она просит о какой-то ерунде, я раздраженно отмахиваюсь. Может быть, песенники и вкладыши от жвачек, письмо немецкой девочке Ханне, фотография морячка – ее первой любви. Пространство вариантов сбывшегося и несбывшегося, незримое, очень-очень легкое присутствие.
Это не гранитный памятник на сельском погосте, ни за что. Это не стенания и вопли бабки за поминальным столом. Не фотография закутанной в черное женщины в гробу, гроб на двух стульях. Разговоры о раздавленной в аварии грудной клетке. Надпись «ЭТО ТЫ ТАК ХОТЕЛА», сделанная бабкой поперек фотографии. «Розу белую с черною жабой…» – приговаривала она про мужчин Л.
Но это, например, всплеск воды в жаркий день, ее оранжевый купальник, длинные ноги в царапинах. Кувшинка с мясистыми лепестками, которую она сорвала на том берегу. Она сидит у титана и поет песню, она моется в летнем душе. Это мы ходим выбирать ей помаду зимой, в мороз – а дома она недовольна. Ее письма, переписанный от руки текст арии Квазимодо, фильм «Жестокий романс», роман «Мастер и Маргарита», который она считает своей любимой сказкой.
– Будто ребенок, – говорила мама.
Мы как-то шли мимо фронтового кладбища в Воронеже. «Фу, пахнет», – сказала я. «Дурочка, – отозвалась тетка. – Ничем оно не пахнет, выдумываешь». Теперь я приношу – все-таки пересилив себя, – приношу ей искусственные цветы, втыкаю в песок на могиле, чтобы не унес ветер. Бедная, бедная Л., раздавленная фурой грудная клетка. Вдалеке громкоговоритель, как в фильме «Прикосновение». Все мертвые немы – но почему-то на сельском кладбище они ближе, что ли, они более строгие к исполнению ритуалов, требовательные. Возле могилы деда что-то кусает, колючка. Дома я смотрю в новости: ах, сегодня день медработника! Забыли, забыли. Он недоволен.
В Глазго после работы я иногда поднимаюсь в Некрополис. Ухоженные, элегантные могилы уважаемых горожан не вызывают во мне стремления бежать и срочно делать что-то на благо общества. Напротив, я думаю: вот смерть, абсолютный покой, неизбежный. Чего же теперь тревожиться? Все смешается в финале: детские мои ботиночки, мечты о Голливуде, скитания по городам и весям, любовь, страх, мерзкое желание «стать лучшей версией себя» – все ляжет со мною в землю.
Моя бабушка по отцу, Людмила Аркадьевна, мать той самой Л., была одержима похоронами. За много лет до этого события припасла она платье и узелок с деньгами, и памятник заказала без второй даты, и даже сколотила гроб. Два гроба, ее и деда, лежали друг на друге во времянке – в той самой времянке, где я провела чудесные часы в детстве. Теперь, взрослой, мне было боязно даже ходить мимо.
Перед самой смертью она отвлеклась. Отец провел в сельский дом интернет и потихонечку приучал родителей пользоваться. Первым освоился дед. Он звонил отцу по городскому телефону и строго спрашивал: «Сергей! Где шары?» Под шарами имелись в виду ярлыки рабочего стола. Потом дед научился искать статьи про плодожорку, жуков и деревья. «Тебе никогда этого не постичь», – гордо бросал он бабушке. Отец смеялся над ними и говорил, что старики как дети.
Бабушка открыла цифровое бессмертие: ее захватили соцсети, болтовня с подругами юности, которых она нашла. Больше ей не хотелось уходить, кажется – тут-то она внезапно и умерла в больнице, после инсульта. Был ковидный год, и все ее приготовления, все фантазии о пышных похоронах – ведь ни свадьбы, ни красивого дня рождения никогда у нее не было – ничего не сбылось. Соседи побоялись вируса, гроб стоял на двух стульчиках в саду. Отец рассказал, что летали белые лепестки какого-то дерева, прямо ей на лицо. Бедная, бедная бабушка. Гроб закрыли, и навсегда она осталась в ненавистном селе.
Несколько лет спустя я брожу ночью вдоль моря в Батуми. Иногда вспыхивает молниями горизонт, но море тихое, величественное. Я думаю о них: как мало хорошего видела бабка, как ужасно, кроваво и страшно прожила жизнь тетка. Мне кажется, что и они меня видят откуда-то из бесконечной темноты горизонта.